книги: Горенко Анна "Королевская шкура шмеля" (кн.)
Цена: 500 р. Издательство: Выргород, 2026 Вес: 270 г.
СОДЕРЖАНИЕ Ольга АНИКИНА. Своими глазами одновременно I. ЭТО СОН, УСПОКОЙСЯ «просыпайся умерли ночью поэты все-все…» «Там краеведческий музей один лежит на пепелище…» «шведская датская лодка гуляет во тьме…» Упадок «Убогие глаголы и проводка…» «скажи что стало с Гаммельном моим…» «Поёт и плачет офицер за стенкой…» «В день торжества электросвета…» «Мы могли бы жить на малой садовой…» Пригоршня «Желание держи мои запястья…» «юннат беспризорный могильщик…» «Ловил себя и был уличён…» «я выхожу из провинций моей души…» «Отступление тьмы на поворот за Латрун…» «Одноместный самолётик прыгает через заборчик…» «С акцентом на губное “ц”…» «Несколько смертных строк смертному телу…» «дома как стопки детских книг…» «придумай мне сестру…» «Я буду ранний серый чай…» «Я лисы…» «в городе где тёмные соборы…» «<Смерть> на моих погонах…» «Тело за мною ходило тело…» II. А Я ВСЁ ЭТО ВИДЕЛА «припали крылья мои к спине…» «где ангела одежды золотые? надень что было сил!..» Перевод с европейского «дарам причастное стыда…» Северъюг «Томлению внемлют случайные мысли…» «Сон… смертным потом волосы твои…» «Видишь солнца алчный ноготь…» Первый верлибр «Жжёт и лижет язык королевская шкура шмеля…» «След от бритвы безопасной…» Наблюдательный пункт «смотри какой бетон какие однако стены…» «два человека ворона и грач…» «как запястье гимназистки…» «полотенце сложив оттого оттого говорю я…» «так посмотри ещё каких слогов лишил зрачок…» «строгий ошейник вчерашний сапог утро прощай…» «я думаю когда б и ты сказал о именах…» «Он управляет города заправив маслом…» «Не правда ли ты хорошо помнишь солнечные дни…» «летит пластмассовый стежок…» «Сон разроссийский куст…» «она спит Успевай смотреть…» «А, человек из соседнего дома!..» «Полуоткрытый шкап алый плащ…» Песни мёртвых детей «Ты деревянная дева — вместо спины корабль…» Голем «В моём саду деревянном саду…» «цветы: у них запястья непросты…» «Не тихой бедности но нищеты роскошной…» «одна похожа на тебя но недостаточно…» Элегия «Мы начали произносить слова…» «Надсадно яркое о маленькое душно…» III. CМЕРТЬ КОЛОКОЛЬНЯ ЛОГОС «Всё Божье небо в позументах…» «Небце синее косое…» «Твой мяконький рот искал виноватых а находил…» Штрихи Из Йоны Волах «За шесть или семь — не тонких — стен…» «Я стал как мебель бледный деревянный…» «Белая пыльная малина как просто так…» «Я находил старинные слова…» «Медвежий угол речи львиной…» «сметана есть сметану есть сметана…» Post factum «они в саду играют марш…» «я маленький японец в кипятке…» «Мы говорим на детском языке…» «смерть прикрывает наготу…» «Цветы живут быстрее тленья вишен…» «Одна война зимы две месяц рыбьей кости…» «Где ночь отвесная в падении свободном…» «всего-то города…» «Несомый жук в топимый рай…» «Дым на снегу котятами клубится…» «Одежда рахат лукума…» «жест сменится болью…» «сквозные выплески от ветра…» «Какие-то сомнительные тряпки…» IV. ИЗБРАННАЯ ПРОЗА Балаганчик «Бродский» Японец Нога барабанщика_тоже рассказ про деньги и любовь Ну, герой… Цирк дилетантов (орден) Кайф «Хочу есть!» Беззащитные и хладнокровные Убили, да Превращения мумрика-Думрика Пенки Письмо-98 Егор Спесивцев, Сноб: Общалась с мёртвыми, мечтала бросить есть. Анна Горенко — последний «проклятый поэт» из «Клуба 27» В конце 2025 года в издательстве «Выргород» вышло первое за много лет издание стихотворений и прозы Анны Горенко — «Королевская шкура шмеля». Автор «Сноба» Егор Спесивцев поговорил о книге с её составителем Борисом Кутенковым Значение наследия Анны Горенко для людей, с современной поэзией знакомых, трудно переоценить, но для «широкого» читателя оно, по понятным причинам, неочевидно. Кто такая Анна Горенко? Этот поэт, проживший 27 лет, во многом остаётся легендой — и беззаконной кометой. Не буду подробно рассказывать биографию Анны — всё это есть и в сети, и в обширных комментариях хранителя её архива Владимира Тарасова к иерусалимскому «Успевай смотреть», самому полному и выверенному изданию Горенко среди выходивших ранее. На него мы и опирались, сверяя всё до последней буквы. Биография же полна загадок — некоторые из них прокомментированы как раз Тарасовым, которому Горенко, по его словам, дала право на полное творческое вмешательство в её тексты (что вновь и вновь ставит вопрос о текстуальных расхождениях в определённых моментах — но другого источника для сверки у нас нет). Эти комментарии читаются как отдельный роман, мыльная опера о взаимной любви, распрях, «творческом командовании» со стороны возлюбленного. Для меня же самая большая загадка — какой эксперимент ставит Бог на подобных поэтах? Этот вопрос часто возникает в связи с нашей антологией, многими её героями. «Износ себя» как предчувствие вечности? Откуда это эстетическое сияние — при образе жизни, который мемуаристы фиксируют как довольно беспорядочный и, прямо скажем, деструктивный? Где взаимосвязь между этой биографией и тем светом, который из неё произрастает? Но из «хороших мальчиков и девочек» и не получается поэтов. Что в Горенко было «нехорошего»? Я бы сказал скорее о «неконвенциональном». Не все реалии судьбы Анны можно упомянуть в интервью, отметим только странные привычки. Например, она могла аккуратно собрать вещи возлюбленного и выбросить в отъезжающий мусоровоз. Мечтала бросить есть (об этом есть в стихах: «Мне приносит голубь мира / Только воду в рукавах / Дайте же кусочек сыра / Выживать на островах»). Культивировала мистицизм и общалась с мёртвыми. Делилась потусторонними впечатлениями — и заявляла, что никогда не умрёт. Ну, и чтобы с биографической частью формально закончить: родилась в Молдавии, в юном возрасте переехала в Израиль. В последний год жизни собиралась уехать в Питер, мечтала об этом городе. Умерла в Тель-Авиве. Данила Давыдов в своей статье о поэзии Горенко упоминает её «некроинфантилизм» — и это очень точное слово. В этих текстах, по-моему, есть такая специфическая «детскость», противоположная наивности. Детская способность запросто преодолевать некоторые страшные барьеры. Когда-то поразило такое стихотворение: Тело за мною ходило тело Ело маковый мёд А теперь довольно, мне надоело Я во власти других забот Я в зубах сжимаю алую нить К ней привязаны небеса Я всё выше, выше желаю плыть Я хочу оставаться сам Гильотина света над головою И мне дела нету до нас с тобою Пусть они в разлуке, в беде навеки Я сегодня сам и мосты и реки Я огонь и трубы, вода и мыло Я что хочешь, лишь бы тебе польстило Я Ариадна скалою у грота В зубах нитка, во рту монетка Я себе Ариадна, Тесей и Лота Я голубка, детка. Это к вопросу о «преодолении барьеров». Можно читать его по-разному — о вполне определённых вылазках за пределы сознания, но и как идеальный манифест о творчестве. Хотя есть и строка, преодолевающая это представление об абсолютной свободе: «я что хочешь, лишь бы тебе польстило», обращённая уже к Богу. И концовка, снижающая пафос, но остающаяся в рамках всё того же «полёта». Мотив чудесного выхода за пределы физического тела у неё ключевой: «Я выхожу из провинций моей души», «мы это чудо знаем». Недаром и предисловие Ольги Аникиной к книге называется по строке Горенко — «А я всё это видела». Весёлая, детская, залихватская эмпирическая дерзость в демонстрации этих «выходов», в свидетельствах о потустороннем, которые принёс «оттуда», как собака в зубах — кусок сыра. Это захватывает. В этом смысле поэзия Горенко выглядит сегодня как очень романтическая, но обращённая новыми гранями к вопросу существования лирического субъекта. Своим примером — и подобных видений, и «раздвоения» на «в жизни сорно» и «в тетради чисто», Горенко доказывает, что творчество — не прямое производное от личности. Оно вступает в более сложные и опосредованные отношения с человеком, чем принято думать. Здесь я постоянно спорю с адептами биографического «я» — очень часто просто не испытавшими великолепного «деления» на человеческое и лирический дар, творящий самое себя. Дух веет, где хочет. Горенко — говорит, видит, подтверждает. Вот, о чём забыли сказать, а следовало бы: настоящая фамилия Анны — Карпа. ГорЕнко — это псевдоним, заимствованный у Ахматовой (которая от рождения была ГОренко). Наверное, глупый вопрос, но надо задать: почему Горенко? Литературовед Илья Кукулин усматривает здесь деконструкцию мифа Ахматовой — как поэта, который и стал образцом собственного мифа. Интересно пишет Елена Мордовина: «Анна Карпа не просто “присваивает” миф, она его актуализирует, то есть сознательно взывает к жизни “неотыгранную” карму Ахматовой — ту, от которой та сознательно ушла». Владимир Тарасов, наблюдавший процесс выбора псевдонима, рассказывает о «желании задеть патронесс», о «дерзкой лёгкости» — думаю, эта лёгкость присуща всему творчеству Горенко. Именно дерзкая и именно лёгкость. Чтобы несколько упростить знакомство с Горенко: «откуда» она? Если пытаться подобрать какой-то ключ к её поэтике, очень условно сравнить с кем-то, кто «похож», — какие имена следовало бы назвать в первую очередь? Я бы прежде всего назвал Елену Шварц — с ней Горенко роднит «высокое» отсутствие словесной дисциплины, творческий экстаз, некоторый образ небожителя. Тут, конечно, гораздо ярче выражена параллель с Ахматовой — недаром вспоминают, что в 1980-е Елена Андреевна «заменяла» питерским поэтам классика в отсутствие такового, была похожа на Анну Андреевну своим поведением, некоторым «королевствованием». С Еленой Шварц Горенко лично познакомилась незадолго до своей смерти. Перед смертью звонила ей на прощание (был ли разговор — не знаю), а в своей прозе зафиксировала: «Хочу быть ковриком Елены Шварц. Этот предмет ближе к литературе, чем я». Так что, думаю, эта перекличка скорее на уровне избирательного сродства, по Гёте, чем какого-то текстуального влияния. Безусловно, огромно влияние Мандельштама: о нём она говорила, что тот «слаще других». В этом «слаще» много от Осипа Эмильевича: и его зафиксированный в литературе образ сладкоежки (вспомним стихотворение Беллы Ахмадулиной, где та в своём видении кормит его «огромной сладостью» и плачет), и фонетическая наполненность его стихов. Мне нравится наблюдение Дмитрия Воденникова о том, что Мандельштам — самый фонетический русский поэт и читать его — как перекатывать виноградину под языком. Возможно, там несколько иначе было сказано, но смысл этот. Владимир Тарасов, по его собственным словам, упрекал Анну в излишней наполненности Мандельштамом. Он же интересно пишет о её «переходе» к нему от Бродского, от его интонационного влияния. В прозе Горенко есть игра с образом «грузинского поэта», который разом намекает на обоих (что вызвано ещё сходством их имён): прозвище Мандельштама «юный грузин», памятное по мемуарам Георгия Иванова. Но тут она пишет о «победе над грузинским поэтом» в контексте Бродского — здесь, по мнению Тарасова, есть преодоление, внутренняя борьба с нобелиатом, своеобразное глумление над ним. Поэзия Горенко вообще очень интертекстуальна: тут и переосмысление хрестоматийных цитат («Ночь. Улица. Фонарь. Закрыто»), и попытка вывести Айги и Пригова в образах неких нарицательных имён, даже архетипов… Мемуаристы пишут об Айги и Сосноре, которые для Горенко — в отличие от Бродского, которому, мол, это не удалось, — стали «прорывами в область невозможного синтаксиса». Этот прорыв у неё действительно есть. Почему эта книга появилась только сейчас? Казалось бы, из молодых поэтов Горенко знает каждый второй (если не каждый первый), из ровесников — тем более. Это вопрос, адресованный в метафизическую пустоту. Как и, например, с невышедшим собранием Василия Бородина, книги которого не найдёшь в продаже. И со многими другими. Зато те, у кого «не вышло» (и не пытались), после выхода книги ведут активные диванные бои: почему «не так» издано, что «не так» сделано. При этом никто не требует продать почку для издания мемориальной серии — я в последнее время вообще предпочитаю выпускать её на собственные деньги, чтобы не зависеть от просьб непонятно к кому и от краудфандинга. Думаю, в случае с Горенко сыграл роль и статус классика, на котором можно «успокоиться»: в начале 2000-х и в 2014-м выходили разные издания, даже в «Новом литературном обозрении». Её наследник считает их текстологически некорректными, кроме того же «Успевай смотреть». Но этот статус иллюзорный — по моим ощущениям, Анну стали подзабывать… Да ладно? В процессе подготовки издания я всё чаще в ответ на упоминание фамилии Горенко слышал: «Ахматова?». По поводу «наследника» Горенко: это же наверняка отдельная трудность — при работе над книгой общаться с теми, кто «ушедших» и «оставшихся» хранит? Не буду скрывать, есть определённые сложности и в общении с наследником — публикация проходит через коммуникативные препятствия. Я долго не решался написать, помня об эмоциональной, так скажем, переписке по поводу согласования авторских прав — в связи с первым томом антологии «Уйти. Остаться. Жить», где вышла подборка Горенко. Потом зажмурил глаза и написал. И благодарен Владимиру за то, что дал разрешение на выпуск, выверил книгу и внёс в неё важные правки. Как устроена «Королевская шкура шмеля»? Я имею в виду — почему тексты расставлены так, как расставлены, и почему книга называется именно так? Составление и названия разделов — мои. Мне хотелось избежать скучного хронологического подхода и выстроить некое композиционное целое — так, как я чувствовал поэта. При этом было важно соблюдать и субъективно ощущаемую перекличку стихотворений, рифмы между разделами. Собственно, я не раз уже говорил, что составление книги для меня — процесс, близкий написанию стихотворения: та же ассоциативность, интуитивный подход. Не всегда возможно отдать себе отчёт, почему стихотворения «выбрали» такое родство между собой. А вот название книги «выбрано» самой Горенко: она колебалась между двумя заглавиями, «Полёт шмеля» и «Королевская шкура шмеля», склоняясь больше ко второму. Честно говоря, удивительно, что никому из предыдущих издателей не пришло в голову согласиться здесь с авторским желанием. А может, просто не знали — этот факт приведён всё в тех же биографических комментариях к иерусалимскому изданию. Мы сказали о стихотворениях — но в книге есть и проза. Она — какая? Проза, несмотря на малый объём написанного (в нашу книгу вошло не всё, в «Успевай смотреть» более полное собрание рассказов и эссе), очень разнообразна. Основной вектор — игровое, сюрреалистическое письмо, пронизанное неотчётливыми ассоциативными связями. Это, в общем-то, роднит прозу Горенко с её стихами. Однако если в поэзии ей был порой присущ высокий экстатический пафос, то рассказам свойственна некоторая «необязательность». По-моему, она отпускала себя в прозе, что ли. Позволяла себе быть более фрагментарной. Возможно, и не дописывала — часто это напоминает не целостные сюжеты, а осколки, клочки, записи на полях. Тем не менее, есть и законченная вещь: «Балаганчик» — безумно смешная сатира в духе Тэффи или Аверченко, о сложностях устройства на работу и общении с офисным планктоном. Есть и гибридные жанры — например, прозоэссе в эпистолярной форме о природе любви. Или что-то вроде фарсового наброска к будущей пьесе — «Цирк дилетантов»: судить о сюжете по нему сложно, здесь только описания действующих лиц, но явно был прицел на драматургию. Интересны и переклички с поэтическими сюжетами: ей была не чужда ирония над собственным «нытьём», над неким угнетённым положением, и эту иронию она доводила до апокалиптического абсурда. Достаточно сравнить стихотворение «Упадок», безумно смешное, но в то же время описывающее последовательный ряд кромешных неудач («Сосед уж не звонит а звонит / От нас в Житомир не спросясь / С утра в окошке голубь стонет / На мрамор испражняясь всласть»), и, например, рассказ «Кайф», продолжающий ту же линию саркастического неудачничества. Мне кажется, что в каждом поколении есть поэт вроде Горенко — очень остро чувствующий и живущий в эпицентре большого исторического процесса. Можно её поставить в один ряд с Борисом Поплавским: тоже эмиграция, тоже много «запредельного» — во всех смыслах, финал похожий. При этом выраженный деструктивный компонент сегодня как будто не обязателен: я бы этот ряд продолжил Васей Чернышёвым — и он, по-моему, поэт совсем не «проклятый». Я пока не сравнивал Васю Чернышёва и Анну Горенко. Мне кажется, они разные. В стихах Васи более выражен автобиографический субъект, чем путь «выхода» из эмпирической оболочки. Но нужно сказать, что его тексты для меня, конечно, одно из главных читательских открытий недавнего времени. На мой взгляд, они органично встраиваются и в традицию «нового инфантилизма»… Не путать с некроинфантилизмом! В начале 2000-х об этом много спорили: критики круга «Вопросов литературы» и «Ариона» оценивали инфантильность с негативной стороны, Данила Давыдов и Дмитрий Кузьмин, напротив, считали её важной чертой «молодой» поэзии. Не останавливаясь подробно на контексте этих споров, отметим, что лирический герой культивирует в себе уязвимое и даже антимаскулинное начало: «оботри мне нос», идентификация с «почти молекулой», в другом стихотворении — внутри «твёрдого панциря», рыцарских доспехов, находится «нежная баба». В то же время «инфантилистские» номинации в лучших моментах стихов Васи не только свидетельствуют о трогательности и беззащитности, но и приобретают метафизическое измерение. Когда путь превращений отчётливо выводит строки на уровень поэзии, превращает субъекта чуть ли не в потустороннюю сущность: ты самая умная девочка в школе отличница у тебя на уголках рта осталась яичница а я в свитере и курю. очень загадочная личность нас с тобой разделяет эта твоя яичность Вот стихотворение, с которого для меня началось знакомство с поэзией Васи. Простота и очень «лукавая» естественность. Ну вот, почти «маленький японец в кипятке». Последний вопрос о книге: как ты думаешь, обратят ли теперь на Горенко внимания те, кто о ней не знал? Мне всегда казалось, что это готовая литературная рок-звезда, Эми Уайнхаус — объяснять, наверное, не надо. А посредством книжки этот миф можно распространить на аудиторию побольше, окончательно (ну, или не окончательно) его утвердить. «Утверждение» произошло задолго до меня — об Анне писали маститые литературные критики, от Ильи Кукулина до Данилы Давыдова. Им и спасибо. Наше издание только немного «возвращает» её, увеличивает количество читателей. Что касается «мифа», здесь бы я предостерёг: за любым мифом такого свойства — конкретная трагедия существования поэта и его близких. Я бы не хотел, чтобы образу жизни Анны подражали. И не согласился бы с Михаилом Генделевым, который в посмертном посвящении Горенко предписал её пример «всем ребятам». Читать тексты, восхищаться — другое. Но вопрос метафизического оправдания дара — который здесь и сейчас существует в такой и только такой связке с биографическим — конечно, более сложный и дискуссионный. Я счастлив, что эта книга вышла. Будем возить её по презентациям, охотно принимаем приглашения. Когда «общности» мало, такие точечные предприятия важны. Антон Азаренков, Год литературы: Горенко. Незаконная О первом более чем за 15 лет российском собрании сочинений поэтессы Анны Горенко (1972–1999) Уроженка Бендер Анна Карпа́, перебравшаяся в Израиль в 1990 году и выбравшая себе вызывающий псевдоним Горенко, умерла буквально накануне интернет-бума. Ещё год – и не чуждые литературе энергичные молодые люди, тусовавшиеся в Иерусалиме вокруг Михаила Генделева, а потом перебравшиеся в Москву, чтобы успешно заняться интернет-бизнесом, смогли бы – гипотетически! – перетащить её с собой, дать ей хорошую работу за хорошие деньги, помочь справиться с зависимостями. И она стала бы звездой московских книжных баров, кумиром юных филологов – примеры имеются. Но не случилось. И когдатошние сверстники, восхищавшиеся ее талантом и ужасавшиеся саморазрушительным образом жизни, все менее охотно вспоминают всё более удаляющиеся иерусалимские «лихие девяностые». Остаются, как водится, – стихи. Которые теперь можно и нужно собирать, систематизировать, анализировать. А главное – издавать. Что и сделал Борис Кутенков, наш постоянный автор, много лет ведущий проект «Уйти. Остаться. Жить», посвящённый поэтам, ушедшим молодыми во второй половине XX — начале XXI века. Это всего лишь третье издание сочинений поэтессы, выходящее в России (предыдущее – 2010 года), и вообще первое за более чем 10 лет (предыдущее иерусалимское – 2014). По нашей просьбе его, выложенное уже в открытый доступ, внимательно прочитал доцент НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге, призер поэтического «Лицея» Антон Азаренков. «Королевская шкура шмеля» – шестое издание стихов русско-израильской поэтессы Анны Горенко (1972–1999). Три ее книги опубликованы в Иерусалиме и российскому читателю недоступны. Два московских издания, последнее из которых вышло 15 лет назад, также давно стали библиографической редкостью. Правда, одно из них, «Праздник неспелого хлеба», давно уже выложено в открытый доступ. На эту публикацию опирается популярный учебник «Поэзия» (ОГИ, 2016), из которого поэты моего поколения в большинстве своем и узнавали об Анне Горенко. В учебнике помещено три ее стихотворения, еще несколько текстов цитируются по случаю. Интересно, что в недавней 900-страничной «Истории русской поэзии», выпущенной проектом «Полка», – издании, так же, как и некогда «Поэзия. Учебник», претендующем на роль установочного чтения для «начинающих», – имя Горенко не упоминается ни разу, в отличие от наиболее известных авторов из ее окружения – Демьяна Кудрявцева (включен в реестр иностранных агентов Минюста), Михаила Генделева и Гали-Даны Зингер. Это вполне согласуется со словами нового издателя Горенко, поэта и критика Бориса Кутенкова, что «Анну стали подзабывать». Свежее избранное, очевидно, призвано напомнить публике об одном из самых самобытных поэтов 90-х годов. Текстологически кутенковское издание наследует не «Празднику неспелого хлеба», а израильскому сборнику «Успевай смотреть (Большое собрание)» (1), составленному наставником и наследником поэтессы Владимиром Тарасовым. В этой книге Тарасов не скупится на горячие отповеди издателям-предшественникам, по его мнению, исказившим стихи Горенко, но на деле большинство его конъектур связано с разделением текста на строки и строфы. Так что в плане аутентичности горенковского текста «Королевская шкура шмеля» не предлагает ничего нового – только гораздо более доступное переиздание старого. Кроме названия, впрочем: сама поэтесса именно так предполагала озаглавить свою несостоявшуюся дебютную книгу, но, как видно по дальнейшей судьбе ее наследия, этим планам не суждено было сбыться. Я считаю это название роскошным. «Королевская шкура шмеля», тем не менее, не лишена некоторых текстологических странностей. В издание не были включены два стихотворения из основного корпуса («Мыши – кишмиши. А кто же изюмы…» и «кучер! кучер ушел и унес все свое с собой…»), шесть набросков и стихов на случай, две прозаические зарисовки и одно письмо. Если в задачу входило выпустить именно «избранное» поэтессы, как гласят выходные данные, а не повторить, по сути, тарасовский сборник с единичными лакунами, то частью ранних стихов и текстов коллективного авторства (Тарасов признается, что мог вставлять в некоторые стихи Горенко «что-то и от себя, с Божьей помощью») легко можно было бы пожертвовать. Нельзя также не упомянуть, что «Королевская шкура шмеля» содержит в себе ряд купюр, сделанных, по уведомлению редактора, «в целях соответствия действующему законодательству»: в стихах вырезано пять слов, в прозе – шесть, а также в одном из рассказов полностью выпущено два абзаца. В большинстве случаев это относится к упоминанию психоактивных веществ. Критично ли это для адекватного понимания горенковского текста? Можно долго спорить, насколько необходимы были эти отточия в каждом конкретном случае и какова художественная ценность соответствующей лексики в стихах Горенко, но все же отмечу, что редактор обошелся с текстом сравнительно деликатно. Книга вышла под эгидой проекта «Уйти. Остаться. Жить», посвященного рано ушедшим поэтам (2). Анна Горенко умерла в возрасте 27 лет вследствие многолетней зависимости, и это обстоятельство было положено в основу публикаторской стратегии всех последующих издателей ее стихов. Тексты всегда печатались в неизменном хронологическом порядке, от юношеских подражаний к финальным психоделическим макабрам. Этот принцип в свое время афористично резюмировал Владимир Тарасов: «У Анечки были все основания стать мифом АННА ГОРЕНКО. Она блестяще справилась со своей задачей. И это еще не конец» (3). Своеобразный «рок-н-ролльный» миф Горенко был так или иначе отмечен практически всеми критиками, кто брался о ней писать. Кутенковское издание в этом смысле представляет собой яркое исключение. В первую очередь об этом свидетельствует предпосланное ему предисловие петербургской поэтессы Ольги Аникиной, последовательно выписывающей Горенко из ее диаспорального и субкультурного контекстов, чтобы включить ее в контекст поэзии вообще: «Чем дальше любой художественный текст отплывает от берега реальности, на котором он был создан, тем ближе он оказывается к метафизическим, не связанным с конкретикой категориям». Большую часть вступления Аникина добросовестно анализирует присущие поэзии Горенко «метафизические категории», уже отрефлексированные критиками, что придает этому тексту явственное обобщающее звучание. Но кое-что автор добавляет и от себя. Пожалуй, самое важное – это мысль о принципиальной установке Горенко на непрозрачность смысла (поэтику «слепого пятна», по определению Аникиной). Эта мысль, очевидно, направлена против концепции Владимира Тарасова, понимающего стихи своей ученицы как точную хронику ее саморазрушения. Тарасов не раз проговаривает это в своих одиозных комментариях к «Большому собранию», из которых можно почерпнуть много сведений об «Анечке» и почти ничего – об «Анне Горенко» (4). Задача Аникиной – вынуть стихи Горенко из сюжета ее жизни и умирания, а следовательно, в каком-то смысле лишить их предметной и психологической достоверности. Такая достоверность в лучшем случае уплощает текст, а в худшем – навязывает ему точку зрения ревнивого учителя, который стремится контролировать свою подопечную и после ее ухода. Получающиеся в результате этой процедуры «слепые пятна», практически полубесплотные дрожания смысла, – это и есть истинная – «метафизическая» – Горенко. Все это подкрепляется составом книги, которым занимался Кутенков. Стихи, против ожидания, расположены не в хронологическом порядке, а вразнобой, и к тому же поделены на три тематических раздела. Во многих случаях логика соположения текстов от меня ускользает, но это вполне соответствует тем редакторским принципам, которые декламирует Кутенков: «Так же, как вы складываете отдельные элементы в стихотворении (скорее всего, быстро, с помощью особого сочетания скорописи духа и математической дисциплины), – так отнеситесь и к сочетанию стихотворений в книге. Не стоит все рационализировать, порой лучше полагаться на интуицию. Связь возникнет в процессе» (5). И все-таки в этой редакторской эвристике можно выделить и хорошо знакомые «толстожурнальные» паттерны: так, книга открывается самым ударным «хитом» Горенко («просыпайся умерли ночью поэты все-все…»), а заканчивается на высокой религиозно-поэтологической ноте («Зато Господь возьмёт меня на небо – / За то, что я пою, как Божий ангел»). Таким образом, в основу нового собрания Горенко были положены не «мифы» о ней, а приключения ее речи. «Законны» ли подобные притязания? Разумеется. За плечами Кутенкова и Аникиной стоит богатая традиция отделения личной эксцентрики поэта от его творчества. О том, что поэт пишет не из глубины аффекта, а как бы из зоны внутреннего отчуждения, начали говорить еще в XVI веке. Затем романтическая эпоха дала этой идее философское обоснование: суть поэтического творчества состоит в выражении «идеалистической всеобщности», а не в культивации «несовершенной индивидуальности». Шиллер как-то сказал, что поэты сочиняют из «смягчающей дали воспоминания» о самих себе (6). В этой парадигме поэт – это не столько живой человек, сколько его трансцендентальный двойник. В современной филологии этот двойник известен под именем «лирического субъекта» – посредника между реальностью и областью имперсональных сил. В наше время применительно к этой области все реже можно услышать слово «Бог», но все еще в ходу его более скромные эвфемизмы – «язык», «традиция», «сексуальность» и особенно – «метафизика». В отечественной литературной критике «метафизическим» любят называть вообще все абстрактно-поэтическое, к чему можно предъявлять обоснованные претензии, но дела это не меняет: Анна Горенко в представлении Аникиной и Кутенкова – «метафизический» поэт, то есть поэт par excellence. Заботы суетного света, то есть ее любови, пристрастия и аборты, здесь явно лишние. «Рыжие рыльца стеклянной гармоники» – пусть лучше это будет герметичная метафора в мандельштамовском духе, чем описание шприца (на специфическом сленге – «баяна», потому что сдвигается и раздвигается) и оранжевой канюли (основания) инъекционной иглы. То, что такой взгляд «законен» и даже закономерен, не отменяет того факта, что он далеко не бесспорен. Установка на «антибиографизм», тем более нарочитая, чем более скандальна жизнь автора, может привести к тому, что автору попросту навязывается чуждая ему программа. Более того, сама идея разделения «жизни» и «речи» представляет собой не что иное, как культурный миф, к тому же давно оспоренный теоретиками литературы. «Стихотворение просто (имеющее право так называться) – это выстроенное по правилам неземной архитектуры бормотанье с озареньем на конце. Стихотворение живое – высшее существо, рожденное человеком и небом, дышащее, улыбающееся и смертное, как всё. От поэта не могут остаться одно, два, три стихотворения. А только он весь, его зарифмованная душа, его гениальные и его бездарные строчки», – запишет в дневнике 17-летняя Елена Шварц (7). «Бормотанье с озарением на конце» – по-моему, довольно точное определение того, что в итоге получает неподготовленный читатель «Королевской шкуры шмеля». Стихи, сочиненные для вечности, поэтом для поэтов. Но я боюсь, что ценность поэзии Горенко состоит в том, что она именно что живая. Без своего автора она часто беззащитна и так же, как и ее автор, смертна. Многое в этих стихах давно умерло, то есть растворилось в общем поэтическом языке первой четверти XXI века. Эта ломкость «детского» языка, повенчанного со смертью; это доморощенное «визионерство» («А мне сам Господь сегодня сказал непристойность») – всё это не то чтобы «было», а давно уже «есть» в современной русской поэзии и вряд ли произведет сейчас фурор. Что же еще живет? На этот вопрос мне трудно ответить. Возможно, уязвимость – декадентская, да, но порой проговариваемая «с последней прямотой»: жизнь обернулась как слабый исколотый миф черные бабочки грудью садятся на риф и как в янтарь неизбежно врастают в коралл ты не спасешь меня ты это сразу сказал Я недаром вспомнил о Елене Шварц – она была одним из любимых авторов Горенко. Вот фрагмент из не вошедшего в «Королевскую шкуру шмеля» письма Горенко 1991 года: «Стыдно признаться, я впервые прочла Е. Шварц две недели назад. Увы, отыграно куда больше полей, нежели я ожидала. Это моя была фрустрация!!: “Жить себе тихонько, пить да ногти грызть”. Хочу быть ковриком Е. Шварц. Этот предмет, право, ближе к литературе, чем я» (8). Здесь Горенко неточно цитирует стихотворение из цикла «Желания (цыганские песни)» конца 70-х годов, где Шварц примеряет на себя одну из своих многочисленных масок, а именно – цыганки. Вообще, довольно характерно, что Горенко обращает внимание на один из самых темпераментных циклов Шварц – многие стихи самой Горенко можно прочесть как радикализацию шварцевских мотивов. Думаю, что под «отыгранными полями» Горенко понимала в том числе эту виртуозность Шварц в создании поэтических альтер эго, позволявших старшей поэтессе держать под контролем те деструктивные силы, которые всегда ее сопровождали: У меня в крови есть плантация, Закачается золотой прибой, Что-то взвоет во мне ратной трубой, Вдохновение поджигается, Тягу к смерти приводит с собой. В распоряжении Горенко было только одно «поле» – она сама. Может быть, поэтому все так быстро и обыкновенно кончилось: как запястье гимназистки манит радужная смерть Как в идеале следовало бы сейчас издавать Анну Горенко? Думаю, примерно так же, как совсем недавно был издан в Издательстве Ивана Лимбаха другой выдающийся поэт поколения 90-х – Виктор Iванiв, а до этого – значительная часть неподцензурных поэтов 60-х–80-х годов: филологическое предисловие; хронологический корпус стихов, включая наброски; проза; вклейка с фотографиями; развернутая биографическая справка; комментарий, дающий представление об аллюзивной плотности горенковского письма. Но в нынешних реалиях это невозможно – слишком уж незаконна (во многих смыслах) ее поэзия. Впрочем, даже если бы такое издание и состоялось, оно бы не «канонизировало» эти стихи. Таких поэтов, как Горенко, «канонизировать» сложно и даже, пожалуй, не нужно. Инди-издания вроде «Королевской шкуры шмеля» ей больше к лицу. Эта книга откроет новым читателям не только имя Анны Горенко, но и ее образ в русскоязычной критике. Людям, не понаслышке знакомым с поэзией Горенко, книга может предложить с десяток малодоступных текстов, некоторые из которых – настоящие шедевры. Остается только приветствовать редакторский подвиг людей, к этому причастных. 1) Горенко А. Успевай смотреть (Большое собрание). Стихотворения, проза, письма / Сост., подг. материала и комментарии Владимира Тарасова. Иер.: Изд. проект ИВО, 2014. С. 85. 2) Подборка Горенко опубликована в первом томе одноименной антологии, см. Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались» (2012–2016) / Сост. Б.О. Кутенков, Е.В. Семёнова, И.Б. Медведева, В.В. Коркунов. М.: «ЛитГОСТ», 2016. С. 137–144. 3) Горенко А. Успевай смотреть. С. 118. 4) Эти комментарии отдаленно напоминают заметки Константина Кузьминского к подборкам советских неподцензурников в его антологии «У Голубой Лагуны», 1980. 5) Из советов Кутенкова начинающим авторам, опубликованных в его телеграм-канале. 6) Шиллер Ф. О стихотворениях Бюргера // Шиллер Ф. Собрание сочинений: в 7 т. Т. 6. М.: Художественная литература, 1957. С. 618. 7) Шварц Е. Запись 1966 года // Новое литературное обозрение. № 3. 2010 8) Горенко А. Успевай смотреть. С. 178. Авторы:
|  | |||
|
Оставьте отзыв об издании
|
Рекомендации:
| ||||
