книги: Кутенков Борис "Простите, Омаровна" (кн.)
Цена: 500 р. Издательство: Выргород, 2026 Вес: 160 г.
* * * что-нибудь лёгкое вроде распада в руки возьми, только плакать не надо солнечный мальчик, пройдёт к январю чёрное небо в его сердцевине взяв, поверти, как моленье о сыне и не на нём говоришь говорю слово падежный сошедший с ума колокол-колокол музыка-тьма эта зима повертела, накрыла скрылись во тьме мариэтта, людмила — сердцем земным не пускавшие ад колокол-колокол время назад речь на разломе дрожит лепестково (ёлки, ревёт — в утешенье такого что бы сказать, отводящее слово? — слышишь, поехали по небу, брат) плёнка в зазоре расходится с гущей голос не есть к овоенью зовущий колокол тьмущий не есть иван-чай в праздничной речи ночных живодёрен свет сотворим осязаем проворен слышишь молчи отвечай * * * так тихо внутри что слова начинают сиять ты новым придёшь — а огонь продолжает гореть я весь продолжение спора я слово на «ядь» своё продолжение тела как вечер и смерть гранат разлетелся на райские атомы — бух! — ты умер а свет бесконечен стоит у двери ничто не вернётся собой полюбил и потух сижу и с огнём говорю говоришь говори так просто на райской земле отзвеневших понтов прислушайся голос впервые без верхнего «ля» я первым войду в эту воду и к смерти готов гармония вечер до взрыва сплошная земля * * * восславим господа как вася бородин когда мерцают языки и будущее зыбко когда вбегает в этой эврике один и в детском озарении один и хлебников опять один один один и всепознавший огнь безуминки-улыбки вот я какой! восславим господа как вася чернышёв иовий плач на эмигрантском донце утлом когда гопарь ножов и с треском рвётся шов стать компасом ресниц полупрозрачным гуглом и стать собой восславим господа как вася бородин смешливым зумером трагическим безуглым (я видел его давно в жизни раз один он хохотал дребезжаще библиотечным куклам и был собой) восславим господа как вася чернышёв сардоническим смехом рифмы я дно я промах георгий иванов симфония катастроф обезглавленный свет молодых черёмух НовСтарЛит: Борис Кутенков: «Мариэтта Омаровна подвергла нас инициации» В издательстве «Выргород» выходит новый сборник стихотворений поэта и критика Бориса Кутенкова «Простите, Омаровна», посвящённый памяти филолога и литературоведа Мариэтты Чудаковой. О том, за что автор просит прощения у старшего современника, о смыслах посвящений в сборнике и о самой Мариэтте Омаровне расспросила Ирина Шлионская. — Борис, ваш новый сборник «Простите, Омаровна» посвящён известному литературоведу и писателю Мариэтте Омаровне Чудаковой, ушедшей от нас в мир иной в 2021 году. Однако по факту в него вошли стихи, посвящённые вами разным поэтам и даже вроде бы не только поэтам… Как бы вы сформулировали главную идею сборника? — Идеи, конечно, никакой нет — поэтический сборник не сводится к «идее», он пронизан ассоциативными перекличками лейтмотивов, сюжетов, повторяющихся образов, которые Иннокентий Анненский называл «образы-тики», а Ахматова считала, что именно из них можно вывести личность поэта. Название книге придумала поэт Юлия Закаблуковская: оно показалось мне максимально неожиданным и эпатирующим — и сейчас, видя отзывы о нём, я понимаю, что к нему невозможно остаться равнодушным. Одним это заглавие сильно нравится, другие его столь же сильно не выносят. Думаю, в этом есть что-то и от самой личности Мариэтты Омаровны. Она раздражала своей безапелляционной, деятельной верой в культуру, но за это её и любили. — Как возникло обращение к ней в стихотворении – «Простите, Омаровна»? — Чуть раздражённое обращение к ней по отчеству выросло из стихотворения, которое я адресовал начинающим поэтам — «куда ты здесь нету созвучий а только верлибр…». В контексте стихотворения оно обросло полемическими обертонами. Дело в том, что Мариэтта Омаровна в конце жизни возлагала большие надежды на новое поколение, считала, что именно оно изменит Россию к лучшему. Здесь я — ситуативно, конечно, — спорю с ней, придя в горестное состояние от сложившейся ситуации и от чего-то предостерегая «новичков»… Конечно, слова в стихотворении — «я не рецензирую, дети» — не стоит воспринимать слишком всерьёз. Рецензирую, ещё как. Много внимания уделяю начинающим. Но в тот момент, думаю, апокалиптические интонации и позволили возникнуть тексту — и высказать что-то честное. Кстати, в конце жизни Мариэтта Омаровна этим настроениям как-то поддалась — хотя обычно не позволяла грусти проникнуть в себя — и об этом было особенно печально читать. — И всё же — чем наиболее важна Чудакова? — Свет осмысленного трудоголизма — пожалуй, это в ней самое главное. Большинство из нас видели Мариэтту Омаровну со стороны литературы, но мало кто знает, что она ещё и помогала больницам, заключённым, домам сиротства, участвовала в политической жизни… Кроме того, способность к мудрому компромиссу ради блага культуры. Меня очень трогает история, рассказанная ею самой, о том, почему она решила не совершать безоглядных поступков после 1968 года — не выйдя на площадь, хотя всё внутри чесалось от возмущения. Тогда она прислушалась к совету своего мужа, который не препятствовал её протестным настроениям, даже сказал: «Машу (дочь) я воспитаю». Но и заговорил о том, что она, уехав или будучи подвергнутой репрессиям, не сможет издавать учебники в своей стране. В качестве оппозита Александр Павлович упомянул «демагога В.», по книгам которого придётся заниматься советским детям: очевидно, советского заскорузлого функционера. Мариэтта Омаровна осталась — и дальше пробивала каждое своё слово в печать, боролась с цензурой. Вот это истинный патриотизм. Есть сборник её памяти, составленный Анной Герасимовой (Умкой). Не знаю, какое ещё чтение способно меня так зарядить, наполнить энергией. Жизненные истории Мариэтты Омаровны, свидетельства о ней… Это как лекарство, после которого действуешь на удесятерённом подъёме: и стоило жить, и работать стоило, потому что был такой человек, делал так и столько. — В вашем сборнике есть и трёхчастный цикл, посвящённый её памяти, расскажите о нём. — Понятно, что поэзию нельзя сводить к содержанию, но всё же какие-то личные истории легли в его основу. Мне посчастливилось учиться у Чудаковой в Литинституте. Однажды зашёл разговор с ней о «Белой гвардии», я высказал неприятие этого романа, а Мариэтта Омаровна, будучи глуховата, стала, переспрашивая, пробираться к моей парте, чтобы дознаться, расспросить… Кстати, и когда я отправлял ей журнальные опросы с просьбой поучаствовать, она никогда не ленилась спросить в ответ, а что я думаю по поводу обозначенной проблемы. Вот это уникальная черта — не помню, чтобы кто-то из моих респондентов так делал. Могла позвонить незнакомому человеку, пригласившему её на круглый стол о литературном образовании, так как нашла в интернете его стихи и считала нужным поделиться, похвалить… И ведь это не была обычная вежливость! На круглый стол, конечно же, пришла и разразилась пылкой лекцией о консервативных тенденциях в образовании. Максимальная эмпатия, отсутствие снобизма, стремление «писать своё слово везде, даже на заборе», по формуле ещё одного подвижника, Андрея Таврова. Покойная Елена Семёнова вспоминала, как Мариэтта Омаровна раздавала задания для зачёта, шагая по аудитории с указующим перстом: «Ты будешь Зощенко, ты будешь Хармс…». В этом была своеобразная инициация. Отсюда — сюжеты, отражённые в цикле: про то, как «указующе к парте, прищурясь, шла, / требуя — всего! — ответа и человека», или: «Ты Зощенко будешь, Булгаков и Хармс, / ты — свет артобстрела». — А что означают строки: «Жаль прижатую к стенке библиотекаршу — не расстрел! — / привезу — привезла саморучно! — книги алексиевич)»? — Эту историю рассказал Николай Милешкин — как Мариэтта Омаровна буквально прижала к стенке библиотекаршу в подмосковной Малаховке, возмутившись, что в их библиотеке нет книг Светланы Алексиевич… Таков был её неугомонный трепет по отношению к культуре. Мне это очень близко. Про то, что она привезла их, я уже додумал. Но почему-то уверен, что привезла. Она ведь ездила с личным водителем-афганцем на машине по всей стране, устраивала тестирования и читала лекции для детей и подростков, развозила книги… Умела стукнуть кулаком по столу, если ей чего-то не разрешали. Ещё у меня там есть про «рейс на Афган» — это из воспоминаний Константина Мильчина, опубликованных в мемориальном сборнике о ней. Как во время афтерпати поэтического фестиваля сидящие за столом внезапно увидели Мариэтту Омаровну — она вошла в зал, заказала водку, мясо. Перед ней оробели, как перед главным ковбоем. Потом кто-то решился подсесть за столик. И выяснилось, что (если ничего не путаю) она оказалась в Красноярске во время перелёта в Афганистан, потому что там срочно кому-то понадобилось помочь и она срочно вылетела. Но даже если речь не об Афганистане — пусть останется красивой полулегендой, ролевым примером. — В финале этого цикла вы пишете: «ежели это огонь — да здравствует книжный огонь / как поэт залюбуется им, как займётся жаром цветочным!». — Это аллюзия на слова Уильяма Сомерсета Моэма — он в своей книге «Подводя итоги» говорит о том, что поэта опасно отправлять на тушение пожара, а то, мол, залюбуется его красотой и напишет об этом стихи. Думаю, что здесь, в моих словах, тоже есть самоирония над поэтическим романтизмом — в каком-то противопоставлении безоглядному романтизму (но другого свойства!) Мариэтты Омаровны. Её ведь упрекали в том, что многое из того, что она делала, можно было совершить по-другому, более практично, — Сергей Гандлевский в ответ на это мудро замечает, что делала-то она, а не они. — Казалось бы, этот сборник носит мемориальный характер, как и выпускаемая с вашим участием антология «Уйти. Остаться. Жить». Но наряду с упоминаниями уже умерших поэтов — Велимира Хлебникова, Николая Гумилёва, Леонида Губанова, Дениса Новикова, Виктора Цоя, Бахыта Кенжеева, Василия Бородина, Андрея Таврова, Елены Сунцовой, Елены Жамбаловой, здесь упоминаются и вполне себе ещё живые — Олег Дозморов, Елена Перминова, Аман Рахметов, Надя Делаланд, Ася Аксёнова, Анна Аликевич, Марина Марьяшина, Марк Перельман, Григорий Батрынча. В чём замысел — собрать в одной книге живых и мёртвых персоналий? Каков вообще был принцип отбора стихов? — Замысла, я думаю, нет. Есть общительность, есть разумеющаяся культуртрегерская густонаселённость мира. Он населён и живыми, и ушедшими: иногда со вторыми лучше себя чувствуешь, разговариваешь с ними, выбирая ролевые модели, несколько идеализируя… Я открыт самым разным людям — многие способны впечатлить поступком, сюжетом, поэтической строкой. И всё это, конечно, переходит в стихи, в них много перекличек с моими литературными проектами. А как иначе, если живёшь ими? Но вряд ли кто-то представляет по-настоящему объёмы моей деятельности и переписки: то, что выкладывается в соцсетях, далеко не всё. При этом обязательно отвечу на дружеское письмо, на просьбу о совете, помощи, с радостью — иногда наивно — втянусь в новые дружбы. Вместе с этим важно, чтобы механизм посвящения работал непредсказуемым образом, был не просто приятным жестом, но помогал создавать полноценный художественный текст. Вывел на какие-то интенции, которые, по слову Михаила Айзенберга, создали бы не высказывание с помощью языка, а — высказывание языка. — Есть ли у вас в сборнике наиболее любимые стихи? Может, с какой-то интересной историей написания? — Да, есть. Это либо отдельные стихи с головокружительными метафорами, либо — наоборот, те, где я перешагнул за грань собственной «метареалистической» поэтики и вышел к аскетизму, простодушному минимализму, прямому высказыванию… Думаю, со временем будет больше таких стихов. Хотя ещё недавно я и не мог предположить у себя подобного. Переломным был текст про певицу Сашу Градиву, где я летом 2024 года описал свои 2000-е с жёсткой, даже вульгарной конкретикой, и в то же время социальной болью. Тогда текст многим — и мне — понравился, что далеко не всегда совпадает, ознаменовал для меня какие-то новые возможности постакмеистического слова. Ещё есть попытка автобиографического верлибра, «Слонёнок», дальше я решил не идти по этой дороге — всё же получился квазиверлибр, но мне дорога рассказанная в нём история о юношеской влюблённости в известную певицу. Есть какие-то тексты, буквально «подсказанные», которые я просто записал — и не понимаю. Например, в одном из них покойная Лена Семёнова «рассказывает» мне о конкретном человеке, который придёт ей «на смену», называет даже его имя… Разговор, которого не было в реальности. Интересно, сбудется ли. Много думаю над стихотворением «он шепчет “я павел” — и свет накрывает пашней…», оно особенно мне дорого — в нём с каким-то циничным холодом (не свойственным мне в жизни) преподносятся отношения старшего, вскормившего, и ученика, который возрос на чужих костях… Вообще это лейтмотивы сборника – учительство, ученичество, благодарность дающей руке и её, благодарности, отсутствие. Книга стихов — всегда уникальный акт самопознания. Уверен, что я ещё много узнаю о текстах, вошедших в неё, какие-то проявятся неожиданными гранями. Таково и заглавие. Поэтому уверен, что сборник всегда имеет смысл для самого автора, вне зависимости от количества читателей. Магическое «отчёркивание» прежнего при взгляде на этот корпус текстов, понимание новых путей… А собственные стихи для меня очень важны — это лучшее, в чём могу себя воплотить, по сравнению с абсолютно всем остальным. *** Памяти Мариэтты Чудаковой I застольно здесь, и голос об отце сквозь вилок перезвон торопится и снится: — я видел только тень в колодезном лице, я слышал гул земли — а ты была пшеница, печенье и хлеба, кормящая ладонь; твой полусын подрос — и вот бормочет спьяну: — я слышал пепел твой — а ты была огонь, я золинген обтёр — а ты укрыла рану, укутала в платок, в безжалостную ртуть, чтоб эта смерть была всем градусникам внове: я прихожу с водой — и сам себе по грудь, я с хлебом прихожу — и сам-своё-ручное, уже подвижник-лёд вослед словам твоим о том, во что стечём, о тех, кого утешим; я тряпку принесу, мы кровь не утаим — всем юным и мучным, сквозь стол перелетевшим II взопрела — как совесть, оглохшая в нас, — адам — доходила — горела: — ты зощенко будешь, булгаков и хармс, ты — свет артобстрела, весь — рана — в ответе за —ино и —вне, наследник неспящего босха; летала — рука в перелётном огне, полоска-водитель со всем наравне, и в сердце — сплошная полоска, не та — на дневном двадцать первом слоне привёзшая бёздники ада, — а как тебя звали — вчера и при мне, — и помнить не надо III Говорим вот и сердце-подвижник забилось теснее чем ртуть та что химик сказал в пять раз воды тяжелее на месте Бога я б не дал внезапно отдохнуть нас не надо жалеть ведь и мы труда не жалели Говорим и когда так охота окончить всё это тут и мнится — зеркально лишь отраженье в каме вижу рейс на афган и спасенья лихой маршрут где в огне просветительства всплескиваешь руками Говорим с тем кто выбрал за всё в ответе велик и смел речи с книжных трибун объезжая свои селенья (жаль прижатую к стенке библиотекаршу — не расстрел! — привезу — привезла саморучно! — книги алексиевич) Говорим! и когда замордован дождём сетевого зла так охота вернуть билет за ошибки века вспоминаю сколь указующе к парте прищурясь шла требуя — всего! — ответа и человека Говорим! а побудешь на месте смерти — скажи: не тронь пусть ещё постоит допишет правдиво и точно и ежели это огонь — да здравствует книжный огонь как поэт залюбуется им, как займётся жаром цветочным! *** Памяти Алексея Кубрика I. приплывает как спутанный мистер больдт хочешь режь или правду знай межъязыкая музыка белых польт и юнцу пришивает горящий край я учитель ты музыка не про то всё в себя говоришь бомбардир шутих очумевший соцарт молодой барто несмываемый детский стих брось понты говорит я иду на «ты» я пределен как смерть а ты алфавит на «я» стань постангел неслыханной простоты свет введенского небытья и пока твой огонь воссиявший гвоздь край пальто восстающе бел в мертвеца прошивает костюм насквозь чтоб светился на нём и пел II. это дерево речи легко оголилось при всех что не дуб не герой что всего нерасчисленный автор лишь его оголяемый плач недокуренный смех эмигрантская ночь без метафор я мычит недоказанный свет первородная связь страшных боксов твоих ученик не дошедший до стойки и болит перворечью себя изумляясь плюясь и выходит из нор дребезжаще как день перестройки чёрный день и учитель горит опадает листва и поёт мне в землянке огонь о неслыханном зэке чёрный лист упадает на грудь твоего воровства и уходит учитель темнеющим и межъязыким увожу увожу чтоб не даться на грудь блатарю возвращаю в себя – вместо родины к верному дому – просыпайся, нудистка, – в последнюю речь говорю, – в этой смерти её наготе всё совсем по-другому 08-09.05.2024 Питер Авторы:
|  | |||
|
Оставьте отзыв об издании
|
Рекомендации:
| ||||
