---

Егор Летов о песнях:
БЕЗ МЕНЯ
Толчком был собственно Кузьма. Вспомнил про то, как он однажды гадал на И-Дзине. И ему выпала гексаграмма 33 — «Бегство». В оригинале я так и хотел песню назвать — «Гексаграмма 33», но решил, что будет уж совсем глупо и пафосно. В дальнейшем суть гексаграммы была не важна — возник практически идеальный психоделический ход. Остальное было делом техники.
...
Это был единственный случай, когда Кузьма гадал на И-Цзине. Я просто как-то шёл по лесу, вспомнил про эту историю, и песня сама заиграла у меня в голове. Я только успевал записывать.

ИЗВНЕ
Вообще это ОДИН АЛЬБОМ, и сочинялся он как один альбом, например, «Убивать» — одна из первых песен, а «Извне» — вообще последняя.

P.S.САМ (АЙЯ) (А. Машнин)
Как только я ее услышал на концерте в исполнении Машнина, она меня поразила жутким соответствием тому, что я сам бы хотел выразить за последние годы. У него в песнях вообще очень много того, под чем бы я безоговорочно подписался. А «Айя» это вообще как бы сжатый манифест, концентрированная реакция на все в последнее время происходящее, на то, что касается непосредственно ТЕБЯ каждый час.

ДОЛГАЯ СЧАСТЛИВАЯ ЖИЗНЬ
Песня, да и вообще образ, возникла после очередного посещения реанимации.

ВСЕЛЕНСКАЯ БОЛЬШАЯ ЛЮБОВЬ
Можно сочинить кучу дерьма а ля Эксплойтед и им подобные, или же «Yesterday», «California Dreaming» или «Вселенская Большая Любовь». Пропало желание реализовываться, пришло время наносить точечные удары. О строчке «на смертельной истребительной дороге все на север»: Сей образ заимствован из романа Ганса Эриха Носсака «Спираль», конкретно главы «Виток спирали V – ЗНАК». Тем, кто читал, должно быть очень понятно, что имелось в виду.

ПРИКАЗ №227
Я очнулся в 5 часов утра от страшного творческого ошеломления, побежал напевать на диктофон партии гитар. В это время по телевизору шёл документальный фильм о штрафниках. Он состоял из интервью выживших в сталинградской бойне, и я лихорадочно записывал осколки их фраз. Потом всё выстроил, как кубики, математически правильно. И увенчал фразой из одной из передач Александра Гордона.

---

Рецензия Максима Семеляка, Афиша, сентябрь 2004:
Солдатский Сон.
Этот альбом напоминает летовский the best of, только скроенный из совершенно новых и неслыханных вещей. Это ровно та «Гражданская оборона», которую все знали, а кто-то любил, — только постарше, половчее, повесомее. Здесь есть отчаянный мат, сложноустроенный глуховатый звук, гаражный панк, блиндажный психодел, сердобольный смех и потрясающие шальные песни про нескончаемость вечера после войны, уставших ангелов, веселых ежей в лесу и вселенскую большую любовь. В одной песне Егор Летов читает чужой рэп («Я приду поплясать на ваших е…ных могилах!», песня группы «Машнин Бенд»), а в другой он, не повышая голоса, под психоделические гитарные переливы читает уже свои стихи про штрафные батальоны, и это, честное слово, вещь посильнее «Прыг-скока». Она называется «Приказ №227» и описывает, в частности, «феномен зайца, сидящего в траве, покрытой капельками росы». Вообще, «Долгая счастливая жизнь» — это очень важная запись и, уж бесспорно, лучший русский альбом года.
Я как могу стараюсь быть сдержанным, хотя дается это мне нелегко — меня, если честно, этот альбом жесточайшим образом ошеломил, добавив и седых волос, и счастливых минут (да что там минут — часов). Строго говоря, мне нечего прибавить к словам из старинной песенки группы «Флирт» — «Знаменитый Егор, он всегда был молодец, а сегодня Егор — это просто всем п…дец». Я только решительно не понимаю, как Летов умудряется на одних и тех же затверженных аккордах, с одной и той же интонацией изготовлять все новые и новые чудо-песни, которых уже не забыть. Все-таки этот человек очень многое понимает в том, что Андрей Платонов называл тайнообразующей силой музыки.
Вообще, альбом может служить ключом к пониманию всего творчества «Обороны», с ее волшебной уравниловкой поражения и торжества. У «ГО» репутация искренних и мрачных хроникеров того, что вокруг. Это же неправильно. Летов в первую очередь гениальный фантаст, сказочник и утопист. (Не зря же обычно его начинают слушать лет в пятнадцать, когда Вальтер Скотт уже не приносит былой радости, а еще хочется кланяться миражам типа солнечного зайчика нелепого мира.) Сила «ГО» не столько в искренности и едкости (хотя и в них тоже), а в изготовлении удивительных фантомов, в возведении радуги над миром. «ГО» — это просто очень большое, старомодное и реальное Искусство (извините за большую букву). Такие сны о чем-то большем (еще раз извините). Летов всю жизнь писал либо утопии, либо антиутопии (равно как бывал и антикоммунистом, и коммунистом). Однако приставки мало что говорят об этом ощущении несносного рывка и прорыва, про которое все песни «ГО» и которое, по счастью, переполняет собой и новый диск. Суть «Долгой счастливой жизни», да и всей «Гражданской обороны», в той высшей художественной безответственности, которая, собственно говоря, и называется свободой — наверное.

Рецензия Андрея Бухарина, Rolling Stone, октябрь 2004
Круговая «Оборона».
Первый за восемь лет оригинальный студийный альбом великой русской группы. Сколько ожесточенных споров вызывала когда-то «Гражданская Оборона», и немалую роль в них играли политические мотивы. У культурного истеблишмента группа всегда вызывала инстинктивное неприятие, практически на животном уровне. Но теперь, после долгого перерыва (за «красными альбомами середины 90-х выходили только переиздания, концертники и альбом советских песен) выпуск их нового альбома воспринимается как грандиозное событие, к которому просто невозможно подходить с обычными мерками. Уверен, далеко не все согласятся со мной, но «Гражданская Оборона» — это национальное достояние, великая группа, рядом с которой поставить практически некого. Егор Летов не только ни в чем не изменил себе (просто законсервироваться – этого слишком мало), наоборот, с годами он прогрессирует, двигается вверх. Мне он видится природным явлением, величественным и пугающим, эпической, былинной фигурой, старцем в длинной белой рубахе, который как ветер, как грозовая туча, как дождь, идет бескрайними полями и лесами своей страны.
Ярлык «панк» по отношению к «Гражданской Обороне» сегодня просто смешон, на ум скорее приходят гиганты прошлого вроде The Doors. Поверх, как всегда, ужасающего по звуку, катящегося лавиной утробного гитарного гула парят соло в духе-6ох, музыку которых Летов всегда хорошо знал и ценил. Ну а его вокал – кажется, что Летов поет нутром, — симулировать невозможно. Это музыка прорыва , прорыва «на ту сторону», «на другой берег» (именно так называются два финальных трека, сливающиеся в одну эстетическую композицию). В прошлом Летов имел вполне обоснованную репутацию певца суицида и саморазрушения, но его новые гимны сквозь всю их фирменную звуковую грязь, матерщину и исступление сочатся прямо-таки нездешним светом.

Рецензия Святослава Бирюлина, Play:
Пожалуй, главный русскоязычный альбом года. Мы более или менее понимали, кто такой Егор Летов в 80-х. Мы удивлялись, негодовали, но тоже понимали или старались понять, кто такой Егор Летов в 90-х. Тогда понимание пришло в виде наспех выведенной из случайно брошенной Летовым фразы формулы: „Я всегда буду против". Новый альбом, приуроченный к 20-летию группы показал, что мы ошибались. Ошибались, полагая, что „против" — это против системы. На самом деле система для Летова — лишь частный случай мира. Трещина пролегла между Летовым и миром в целом, и она проходит, как пел Гребенщиков, через его сердце. И с годами становится все глубже. Хотя летовская стилистика остается совершенно неизменной, на новом альбоме не найти привычных дихотомий „я — они" и, уж тем более, „мы — они". Потому что нет и не было никаких „мы", все это были иллюзии, по молодости, есть лишь Летов с душой наизнанку и все остальное, и нет у них шансов договориться. В каждой песне звучит жгучее черное одиночество — „без меня", „помоги себе сам", „все чужое, только имя свое". И в этом смысле „Долгая счастливая жизнь" — лучшая пластинка Летова, потому что теперь это одиночество вылезло на авансцену и не прячется больше за шутками-прибаутками, за нецензурными словами, за транспарантами и лозунгами. И она уже не привлечет внимание досужих охотников до всяких культурных мерзостей, по ошибке примкнувших к любителям ГО и думающих, что Летов — это тот, кто поет про х..., про п... и про б... В текстах и музыке Летова звучит обреченность — он стал ощутимо спокойнее, у песен появились настоящие, хорошо продуманные аранжировки. И даже звук стал чище, несмотря на творческое кредо ГО записывать альбомы в магнитофонном качестве даже на самой лучшей аппаратуре. И летовская страсть к музыкальным пассажам и мелодиям, заимствованным напрямую из советской эстрады, которая раньше воспринималась как стеб, уже не вызывает улыбки — ему не до смеха. Просто он так слышит.

---

Максим Семеляк, Афиша:
Главная русская панк-группа «Гражданская оборона» не выпускала пластинок ровно восемь лет (если не считать диск-трибьют с советскими песнями «Звездопад»).
10 сентября «ГО» нарушает молчание: в этот день в продажу поступит пластинка «Долгая счастливая жизнь» — первая часть большого нового альбома.
Максим Семеляк встретился с лидером «Гражданской обороны» Егором Летовым в маленьком московском кафе и расспросил его о смысле долгой счастливой жизни.

— Вы знаете, что такое «Долгая счастливая жизнь»?

— Нет.

— Так назывался последний сценарий Шпаликова, после которого он повесился.

— Вот это да. Ох… Это, может быть, даже… Это же фильм был такой, ну да, конечно! Кузьма (экс-гитарист «ГО» Константин Рябинов. — Прим. ред.) говорил в каком-то интервью, что у нас все творчество насквозь кинематографично, — так что это, видимо, из подсознания как-то…

— «Долгая счастливая жизнь» — это только первая часть большого альбома?

— По сути, это единый альбом, состоящий из двух частей. Это как бы определенные сны о войне, сны человека, который находится в состоянии постоянной войны. Впоследствии, когда альбом стал разрастаться, вещи примерно к четырнадцатой-пятнадцатой, концепция несколько изменилась. Получилось так, что альбом стал представлять собой одну длинную песню, состоящую из маленьких кусочков. Это 28 состояний человека, который спрыгнул, но еще не приземлился. И тут начинается огромное количество попыток выхода обратно, попыток вернуться, попыток идти вперед, стоически преодолеть, делать вид, что все здорово, что победили. Как на альбомах «Солнцеворот» и «Невыносимая легкость бытия» — самых трагических наших альбомах. Я считаю, что все, что я делал в течение жизни, максимально реализовалось именно в «ДСЖ». Ну и параллельно это выразилось в музыкальной части. Огромное количество всевозможных вещей — какие-то цитатные намеки на The Beatles, серф есть, веселые всякие вещи, стихи, огромное количество самоцитирования, собственно говоря.

— А что это вообще такое — долгая счастливая жизнь? Откуда такой образ?

— Песня, да и вообще образ, возникла после очередного посещения реанимации.

— Вот это да, никогда бы не подумал.

— Это одна из самых мрачных моих песен, если не считать «Реанимации» — пожалуй, самого страшного нашего опуса, рожденного в ситуации, когда я лежал под капельницей в одноименном учреждении, а вокруг меня время от времени тривиально умирали люди — самоубийцы, передозники и проч. А я спешно записывал в блокнот обрывки их предсмертных бредовых речей — самую чудовищную, неистовую, невероятную поэзию, с которой мне довелось сталкиваться в этой жизни. Одних выносили, других заносили — а я записывал. В таком мглистом сумраке палаты. Собственно говоря, вторая часть альбома называется «Реанимация», и это соответствует действительности, потому что очень часто приходилось находиться в реанимации в это время — столько не было никогда. Вплоть до выхода из тела и таких всяких вещей. То есть сделано максимально возможное. Доведение человека до состояния критического. Даже не самоубийство, а то, где уже начинается бардо, смерть. В этих состояниях люди ведут себя по-разному. В этом состоянии, собственно говоря, и написано большинство этих песен. Я боюсь, что это, может быть, вообще последняя моя работа в этом поле. Потому что дальше, может быть, физически уже не потяну. Столько физических тягот я не выносил еще ни разу во время записи и во время сочинения особенно. Полтора года ушло на невиданное… то, что называется прыг-скок. У Введенского было такое понятие «опуподы» — опускаться-подыматься… Кстати, все, что касается моего понимания Правильного творчества, Правильного бытия, исчерпывающе содержится в книжке Макнила и Маккейн «Прошу, убей меня (Подлинная история панк-рока в рассказах участников)». Это вообще лучшая книга о рок-н-ролле, лучшее из всего, что я читал за последние 15 лет. По-моему — обязательная настольная книга для всех Наших.

— Почему вы назвали «Солнцеворот» самым трагичным альбомом?

— «Солнцеворот» — это нечто, конечно. Это, в принципе, тупиковый момент нашего бытия, но тупиковый в правильном смысле. Любой предел — это тупиковый момент, из него нужно выбираться, потому что если там оставаться, то так и будешь до конца жизни повторяться.

— А как этого избежать?

— Ну мне как-то хватает, видимо, чувства юмора каждый раз выворачиваться и дальше вперед идти немножко обходным путем. Я думаю, что народ до сих пор не очень себе представляет, для чего, например, сочинена песня «Родина», что она собой являет.

— Что же?

— Это одна из самых трагических песен, которые я сочинил. Песня про то, как поднимается с колен родина, которой, собственно говоря, и нет, которая не то что поднимается с колен, а увязает в невиданной жопе все глубже, и туже, и безысходнее. И при этом петь о том, как родина подымается, — это очень мощно. Эти альбомы — «Солнцеворот», «Невыносимая легкость бытия», — они сочинены после событий 1993 года, октября, когда, собственно говоря, реально восторжествовал… не то что восторжествовал — а, я считаю, было на весь мир показано, что такое есть вот наш, русский экзистенциализм. Когда горстка отстреливалась, по ним там били из танков, а все думали, что победим. Альбомы, собственно говоря, про это: когда человек полностью проиграл — и он поет, как он победил, и побеждает. Народ, как мне кажется, так до сих пор и не понимает ничего. Эти альбомы и записаны, соответственно, с таким звуком, который ни на что не похож. Он и не должен быть ни на что похож! Мы сделали такую стену звука, которую так никто и не расщупал. Потому что такого звука, собственно говоря, нет ни у одной команды в мире. Я вообще предпочитаю вещи, которым аналогов в мире нет. Мы слушаем всяких там японцев, очень странные команды, перуанцев, греков, чехов и вообще то, что само по себе ни на что не похоже или стремится к этому.

— Кого, например?

— Acid Mothers Temple, Mainliner, Les Reines Prochaines, Reynols, Green Milk from the Planet Orange, Marshmallow Overcoat, Baal, Toro Sara. Много.

— Возвращаясь к «Родине». Интересно, что самая, в сущности, конкретная песня «Гражданской обороны» в результате оказалась самой же и загадочной.

— Да. Тем более это было сочинено в тот момент, когда считалось, что можно каким-то конкретным образом влиять, вот в чем дело.

— А сейчас?

— Сейчас я так не считаю. Потому что есть какие-то законы эволюционные — вот в последних альбомах ряд вещей именно про это. Допустим, «Небо, как кофе».

— Я не слышал.

— Ведь никто не возвратился оттуда объяснить наш щемящий отчаянный свет — значит, злые пузыри и небо, как кофе. Ведь никто не возвратился оттуда оправдать наш безобразный оскаленный стыд — значит, лишь дрянные костыли и небо, как кофе. Ведь никто не возвратился оттуда, чтоб унять наш коренной вопросительный страх, — остаются только желуди и небо, как кофе. Такая песня. Чем дальше я, в принципе, живу и смотрю вокруг себя, тем больше понимаю, что личность человека — я банальные вещи сейчас говорю — не просто не значит ничего, а об этом даже думать не стоит, я считаю. Происходят определенные эволюционные процессы. Эволюция к человеку не имеет никакого отношения. И вообще, все, что происходит, до такой степени непонятно и невнятно, что об этом рассуждать можно, только — я не знаю — если очень глубоко и сильно умереть. А иначе… Я по сей причине, собственно, и интервью перестал давать, и с людьми общаться, потому что не о чем говорить. Бессмысленно. Для того чтобы говорить о каких-то вещах, нужно находиться где-то уже там. Либо просто видеть сразу огромное количество всяких вещей, которые происходят одновременно, и исходя из этого делать какие-то выводы. А это на самом деле занятие дурацкое, я считаю. Просто когда видишь какую-то картинку, движущуюся онлайн, то из этого выводов никаких и быть не может. Есть эта картинка, которая сама по себе вывод, собственно говоря.

— Как вы вообще стали таким, каков есть? Как вы стали Егором Летовым?

— Что в жизни со мной происходило, это такая череда иррациональных всплесков. Я не могу сказать, что я, например, автор сам себя. Единственное, что я сделал, это привел в какой-то порядок все то иррациональное, что происходило со мной.

— А зачем вообще нужен порядок?

— Для того, чтобы из этого сделать что-то понятное другим. Если бы я этого не делал, я бы ничего не сочинял, а просто пережевывал бы внутри себя то, что со мной происходит, и двигался бы дальше каким-то своим личным путем.
Лет в шестнадцать у меня были такие вещи — я их называю озарения. Со мной постоянно происходили какие-то депрессии, всплески какой-то радости. Я находился внутри себя — как бы в большой зеркальной комнате, где были только одни мои личные отражения. Это сопровождалось время от времени чудовищными упадками духа и попытками все это разрушить, вернуться обратно: самоубийство или просто забыться — словом, вернуться в первоначальное какое-то состояние. И когда я реально дошел до этого состояния, со мной случилась очень странная вещь. Я однажды посмотрел на себя несколько со стороны. И понял, что я — это огромное количество очень конкретных частных представлений о том, как оно все есть. Они выглядят как ворох грязного тряпья, какой-то одежды, каких-то салфеток, разноцветные тряпочки, разноцветные стеклышки…

— Новая песня — «Множество» — про это?

— Да. И я взял все это внутри себя, поднял, вышел на кухню, посмотрел — а у меня стол такой голубой, как небо, — и я взял в голове весь этот ворох и швырнул куда-то в синеву. И в этот момент со мной произошло нечто. Я был совершенно трезвый, я никогда в то время не пил ничего, не употреблял. У меня открылся внутри душераздирающий глобальный поток. Впечатление было такое, что я стал не личностью, а стал всем миром. И сквозь меня, сквозь то, что я представлял как живой человек во времени, — а это такой отрезок маленькой трубы, — пытается прорваться со страшным напряжением, представляешь, весь мир. Огромный поток, а я его торможу. Меня разрывало на части, я вышел на улицу, там плакал просто. Я видел, как лист с дерева падает очень долго, как муравьи ползают, как дети копошатся, как качели скрипят, как там дедушка на велосипеде едет. Я одновременно видел это все. И видел в этом всем не просто закономерность, а глобальную какую-то картинку. И было совершенно явственно, что именно так все и должно быть. Не просто должно, а это движение, какая-то глобальная космическая… не то что игра… какие-то шахматы. Не знаю, у меня нет слов для этого. И не может быть слов на человеческом языке. Время остановилось, это очень напоминает смерть. Оно сжималось, сжималось, в некий момент почти остановилось. Не знаю, как это объяснить. Было одновременно чудовищное мучение и состояние экстаза глобального. Я понимал все. Я шел — и был какой-то частью всего в целом. И одновременно был каждой частью, на что я обращал внимание. Потом это прекратилось, но очень долго во мне оставалось. Такие состояния были еще и еще какое-то время, но все меньше. Я понял, в какую сторону двигаться после этого. И что я делаю, собственно говоря, здесь. Вот с тех пор я это все и делаю.

— И насколько высоко вы оцениваете собственную деятельность?

— Я считаю, что «Гражданская оборона» — это единственная психоделическая команда на периметре нашей страны, которая делает настоящий психоделический гаражный панк. Я считаю, что мы лучшая группа в стране, однозначно. И были, и надолго останемся, потому что даже и альтернатив нет, и сравнивать не с кем. И народ это отлично знает, потому и на наши концерты ходят. Мне и приятно, и грустно, что мы сделали какую-то очередную веху — и надо двигаться опять же дальше. Что (усмехается) грустно. Потому что уже, в общем-то, сорок лет, а то, что мы делаем, тяжело и невыносимо. С другой стороны, все это продолжается. Пошлое сравнение Гребенщикова: «Где та молодая шпана?» Ее нет. Да и не будет.

— Может, и бог с ней?

— Бог с ней, но все равно, честно говоря, грустно. Это означает, что мы несем на себе бремя эволюции, авангарда. Мы, сорокалетние, как начали, так все это на себе и несем. Нет общего потока, кто бы нас там обгонял. Мне грустно, что на глазах это все распалось и закончилось. Но для этого есть конкретные объективные причины. Не потянули. Приходится одному идти и делать. Это не очень приятное ощущение — быть каким-то авангардистом. Я гораздо комфортнее чувствовал бы себя — ну если как в футболе — не нападающим, а каким-то опорным полузащитником, чтобы от меня никто не ожидал голов. А так приходится отрабатывать в нападении. Причем все требуют: голов, голов, голов. Ну вот вам голы.

— А вы за кого болели на чемпионате Европы?

— Для профессиональных болельщиков я натуральный «кузьмич». То есть у меня нет какой-то одной команды, за которую я бы болел при любых обстоятельствах «по жизни». Для меня футбол — это такой вид экстремального искусства навроде рок-н-ролла. Никакой это не спорт. Кроме того, надо сказать, что все, что интересует меня в жизни, — это необъяснимые, невообразимые вещи. То, что за гранью. То, что взрывает самым наглым, агрессивным способом правила, устои, обряды, системы, каноны, законы, всяческие инерции — проявления смерти. Поэтому я всегда и болею за команды, которые способны преподносить и преподносят подобные подарки «реализму действительной жизни». В данном случае порадовался за Грецию. Вообще, победу греков я считаю гениально удачной концептуальной акцией, которая нежданно-негаданно отстояла «проигранное дело поэзии», причем по-немецки рационально и прагматично. Хотя если бы на месте греков оказалась Латвия — было бы еще лучше.

— У вас репутация, скажем так, не самого приветливого человека. Вам, вообще говоря, не тяжело среди людей?

— Я когда начинал сочинять и вообще, собственно говоря, жить — я слушал Shocking Blue, Led Zeppelin. Братец привозил из Новосибирска. Ну Битлов, разумеется. Ну я книжки читал. Тогда со мной что-то такое произошло… В некий момент я понял, что либо идти с массой людей, то есть жить в этом комплекте людского общения, быть человеком, собственно говоря. Либо ты от этого уходишь — и тогда добиваешься того, сего. Это просто правила такие. Но ты платишь за это определенным… одиночеством. Лет по десять так. Для меня даже сомнений не было. Не то что выбора не было, а даже вопрос не стоял. Потому что для меня определенные вещи просто с детства были важнее. Мне, например, было важнее — то ли я родился таким, то ли я вообще какой-то нечеловек, — но запах земли у меня столько рождал всегда… Или когда солнце садится. Когда я по лесу ходил. Это было для меня всегда гораздо важнее, чем какие-то человеческие общения, чем всякая вот эта гомозня вокруг меня, городская. Я ее не боюсь, и не утомляет она меня. Она просто меня не очень интересует. Ну не затрагивает она меня. Я и без этого комфортно живу и отлично себя чувствую. Ну не реальность это для меня. Так, пустяки, что ли. Чепуха. Жизнь проходит не тут. И по сей причине я сразу поставил определенную такую вещь… как обращение к этим силам… Богу… я уж не знаю кому… я вот в последнее время говорю про цивилизацию и эволюцию. Вот этой силе эволюции я и согласен за все платить. Согласен платить всем. Вообще всем. Вот у меня песня «Любо, братцы, любо» про танк. (Речь идет о редком варианте «Любо, братцы, любо», который появится на альбоме «Реанимация». — Прим. ред.) Это в определенном смысле невиданной мощи вещь, вот она про это все. Поэтому, видимо, вокруг нас люди мрут, а нас обвиняют, что мы не умираем. А мы не умираем. Мы не умрем. Я вообще считаю, что я заслужил уже. Я так себя чувствую… таким вечным. То есть я бессмертный человек. Но за это платится определенными вещами. И в будущем будет платиться. Просто сейчас я не представляю, чем можно еще платить, что будет дальше. Потому что нагрузка идет все сильнее и сильнее. А путь все равно все интереснее и интереснее, собственно говоря. Как там в «Алисе» сказано? Все ужаснее и ужаснее?

— Все страньше и страньше.

— Вот-вот. Я не знаю, мне это нравится. Единственное, я боюсь старости — с точки зрения энергии и прочих таких вещей. Потому что силы… Мне бы сейчас силы молодости, я бы просто столько еще наделал! А сейчас мы уже такие… Начинаются уже болячки. Но это путь такой, правила игры. Мы играем, хорошо играем, я доволен. Самое печальное, что не возникает компании в этом пути, вот в чем дело. На определенном этапе, году в 87-м, до девяностых, была все-таки волна музыкантов и людей. Каким-то образом — то ли по молодости — они были близки по способности, допустим, платить. Платить за то, что получается. По разным причинам они сошли с дистанции. Отказались платить в силу семейных отношений, ну каких-то там, я не знаю… А новых не появляется. А сейчас тем более. Сейчас поколение, которое идет, оно не то что потребительское, оно вообще… просто дармоеды какие-то. Я не вижу каких-то лютых ярких людей. В той же Японии они есть почему-то. Или в Штатах.

— А почему они там есть?

— Непонятно. Может, для того чтобы что-то сделать самостоятельное и настоященское, нужна невиданная диктатура, причем внешняя, на которую нужно реагировать. Бог его знает. У меня внешний толчок, конечно, был оттуда. Но внутренний не оттуда. Я не могу сказать, что я какой-то политический музыкант. Мне всегда было, по большому счету, на все насрать глубоко, на все эти политические реалии, на все, что творится. Просто они олицетворяли собой определенный, как бы это сказать, тоталитаризм — причем не человеческий, а вообще, жизненный. Потому что то, что из себя представляет жизнь, — это, собственно говоря, самое страшное и есть.

---

Алексей Коблов:
Трудно быть богом. Не умеешь — не берись. Интервью 2004 года
Егору Летову, лидеру группы «ГРАЖДАНСКАЯ ОБОРОНА» 10 сентября исполнилось 40 лет. А сама группа, в октябре-ноябре 2004 года отмечает 20-летие своего существования. К этому будет приурочен большой концертный тур. И, наконец, 15 сентября выходит новый альбом «Г.О.» ДОЛГАЯ СЧАСТЛИВАЯ ЖИЗНЬ. Всему этому, и не только и посвящено интервью, являющее собой продолжение длящихся уже почти 16 лет разговоров и монологов, которые журналист Алексей Коблов ведет все эти годы, с момента первого знакомства с Егором и «ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНОЙ».

-Несколько слов о новом альбоме.

-На самом деле, альбома записано два. Это две части такой мини-оперы, некого цикла, сродни «Стены» Pink Floyd или «The Lamb Lies Down On Broadway« Genesis. Это одна длинная вещь. Первая часть называется «Долгая Счастливая жизнь», вторая – «Реанимация». 28 композиций, по 14 на альбоме, 28 разных точек зрения на одну и ту же ситуацию. 28 взглядов одного и того же человека, который родился и ходит, болтается между адом и раем, между небом и каким-то невиданным дерьмищем. Обратно он вернуться не может, как невозможно обратно родиться и вперед идти тоже невозможно, потому что есть определенные законы эволюции, бытия, и т.д. То есть, это превозмогание этой ситуации. Это состояние войны. Состояние невиданных страстей, чувственного, энергетического, духовного, психологического, физиологического, ментального кошмара. Эдакой войны, превозмогания бытия. Абсолютно экстремальное состояние. Но это – лишь один из взглядов на альбом, в нем есть еще и второй план, третий и т.д. Некоторые вещи – они самодостаточны, как отдельные песни, вот мы их и играем на концертах, как «Собаки», «Без Меня» и пр. Вообще, сначала это возникло по принципу «Прыг-Скока» или «Русского Поля Экспериментов», как одна длинная бесконечная песня, например, «Без Меня», я ее целый год сочинял. Получился огромный такой конгломерат. Потом она стала распадаться на кучу фрагментов, которые были в песне внутри, с разной ритмикой. Следом появилась еще одна песня – «Убивать. Теория Катастроф», самая длинная из 28-ми, и крутилась она вокруг одной фразы: «Постигая такое, что не хочется жить». Есть такие вещи в жизни, постигая которые, сталкиваясь с ними, понимаешь – и после этого очень трудно продолжать жить, оставаться – или становиться – человеком. К подобному состоянию, видимо, относится большинство деятельных людей, которые идут в «солдаты удачи», в наемники, в альпинисты, в наркоманы, творческие люди вообще. Четвертое и последнее состояние – огненное, это уже смерть.Или святость.

-А ты можешь как-то объяснить то, что ты делаешь?

-Я свое творчество объяснять не могу. Есть такой писатель японский, Харуки Мураками. Так вот он на своем сайте объясняет все свои произведения, что он в них вложил, как сочинил «Охоту Овец», допустим. И когда я это все прочитал, то, честно говоря, сильно разочаровался. Большой облом у меня был, и я понял, что перечитывать Мураками мне больше неохота. Во всяком случае, те книжки, которые он объяснил по-своему.
Поэтому я свои вещи тоже не объясняю, потому как они для меня самого часто становятся понятны лет через пять-семь. А из некоторых до сих пор непонятно, что я в принципе создал.

-Названия твоих альбомов всегда выбраны не случайно, некоторые из них у кого-то заимствованы. Как на этот раз?

- Во время одного из недавних интервью я неожиданно вспомнил, что у Шпаликова было такое кино – «Долгая Счастливая Жизнь». На самом же деле песня и альбом никак с этим не связаны и сочинены совершенно по другому поводу. «Реанимация» – и песня, и альбом, написаны после очередного посещения реанимации, или прямо там, в больнице. Приходилось время от времени отцеплять капельницу, и выходить в коридор, а там трупы лежат, замотанные в простыню, свалены, и это не то что тривиально, а какой-то процесс обыденности: их потом на каталке увозят, новых привозят… Был там один солдат, он перед смертью говорил нечто сродни великой поэзии: про раненых собак, про командира, про светящиеся тополя с пухом, которые летят до горизонта, про лошадок… Я сидел и записывал, что успеваю, как Маяковский во сне записывал какой-то стих, «Облако В Штанах», по-моему, а потом расшифровать не мог. Это было ощущение, что я как будто находился где-то… Я даже не знаю, где. Так оно и вышло, что две самых страшных песни у меня в этом цикле – заглавные: «Реанимация» и «Долгая Счастливая Жизнь».

-Часто многим кажется, что ты в своих интервью разных лет сам себе противоречишь.

-Почему я долгое время не давал интервью, так это потому, что на любой вопрос… Ну, вот, для примера, в дзэн-буддизме есть такой коан: «Конь белый?» И если ты отвечаешь неправильно – то тебя бьют. Причем очень сильно. Все те вещи, что говорятся, они говорятся именно в тот момент, когда они должны быть говорены. Я, например, бывает, себя не узнаю в тех интервью, что я говорил когда-то. Вот в чем дело. Это очень много точек зрения, полученных в результате опыта, который я прожил в жизни, на самом деле, нехилый такой опыт. Тяжелый и яркий, всякий вкусный и кислый и т.д. Ну и просто возникло внутри меня очень много всякого меня. Которые внутри меня между собой очень хорошо согласуются. Для окружающих это может казаться каким-то парадоксом: то, что я сегодня говорю одно, а завтра другое. На самом деле я все время говорю одно и то же, просто разными частями. У меня на каждый вопрос ответов штук 15-20, причем некоторые из них взаимоисключающие. А внутри меня они сочетаются. Я сразу же вижу радужный спектр ответов на каждый вопрос. Я же не черно-белый человек.

-Ты не используешь в своем творчестве свои сны?

-Я все свои сны хорошо помню, я даже умею их контролировать. Но с творчеством это мало связано. В трезвом состоянии, в состоянии бодрствования, бытия, я – гораздо больше я, чем в состоянии сна. У меня даже песня «Убивать» направлена против состояния сна, в котором пребывает весь мир. Творчество для меня – это вообще создание новой реальности.

-Через тебя проходит чудовищный поток информации: музыка, книги, фильмы и т.п.

-У меня дома пластинок, наверное, тысяч восемь. Завтра поеду и еще привезу штук 50, буду их неделю слушать. И читаю тоже много. Но, к сожалению, как выясняется, я прочел почти все хорошее, что на самом деле стоило читать. Очень редко за последнее время попадаются вещи, которые действительно потрясали бы меня.

-Стиль коллажа по-прежнему доминирует в твоем творчестве?

-Я бы не сказал, что доминирует. Коллаж – лишь одна из техник, которыми я могу оперировать. Но это может быть и монолог. Чем больше техник, тем лучше. Сейчас я не делаю картины, но я могу. Просто знаешь, что ты умеешь это делать, так зачем это делать. А так, я постоянно цитирую огромное количество всякого всего. Начиная от телевизора и кончая кучей какой-то музыки. Вообще, эти два альбома полны огромным количеством цитат, от гаражного рока, музыки «серф», группы «KINKS», очень много цитат из нас самих. И надо понять, что это не самоповторение, а цитаты самих себя.

-Что-то изменилось в тебе за все эти годы?

-Я какой был, такой и остался. Ничего не изменилось. Просто в начале я был очень такой простецкий, хотел все охватить, всю территорию каким-то образом застолбить и что-то сделать. И все это вышло, все получилось. Тогда-то сочинялось гораздо больше, чем сейчас. И возникла дилемма: можно продолжать, как «RAMONES» или как группа «STATUS QUO" (у них и название располагает). Делать то же самое на том же самом уровне. А я так просто не могу. Я не делаю два раза одно и то же. Я не шибко изменился с тех пор, просто стал гораздо терпимее и как-то ширше, что-ли.
Трагедия моей жизни заключается сугубо в том, что я человек очень обычный, обыденный, который всю жизнь хотел находиться в центре поля, быть каким-то полузащитником, типа Смертина, делать свое дело и находиться в окружении каких-то красивых людей. Мне больше нравиться, более комфортно жить и быть потребителем, нежели производящим, творцом. Но всю мою жизнь получается так, что приходится забивать голы, быть на острие атаки, что-то делать, ворошить, придумывать, создавать новые мифологии, новые системы ценностей. Ведь никто ничего делать не хочет. И тянуть, тянуть все это на себе. В нашей стране, к сожалению, это веками сложилось, просто исторически. Наш народ вот то, что он заслуживает, он и получает, всегда, потому что он ленивый и дрянной, совершенно бесталанно-дрянной. Как только возникают рядом какие-то яркие человечки, к ним тут же отношение как к кулакам, мироедам, их тут же раскулачивают, ссылают, убивают. А потом оплакивают ужасно, каются, в грудь бия. И это все продолжается вечно.
Все, что мною делается – это как руководство к действию: должны возникать какие-то новые последователи, кто-то должен не то, что с меня копировать, а от меня отталкиваясь, делать что-то новое, может быть, в сфере новых компьютерных технологий, новое все. Пускай это будут новые факторы, новые сферы искусств, в которых я ничего не понимаю. Но пусть это будет! Я не ретроград.

-Новые альбомы созданы и один за другим скоро увидят свет. Над чем ты работаешь сейчас?

-Сейчас мы переделываем и пересводим альбомы 90-х годов, «СТО ЛЕТ ОДИНОЧЕСТВА» выйдет в полном варианте, на двух дисках, «СОЛНЦЕВОРОТ» и «НЕВЫНОСИМАЯ ЛЕГКОСТЬ БЫТИЯ», соответственно, будут называться «ЛУННЫЙ ПЕРЕВОРОТ» и «СНОСНАЯ ТЯЖЕСТЬ БЫТИЯ». Будет очень мощный плотный звук, мы там даже пишем некоторые партии инструментов заново. Песни, в основном, те же, но звучать будет иначе. И частично добавиться то, что вообще никуда не вошло. Ну и новый альбом буду сочинять…

Краткая историческая справка: Егор (Игорь Федорович) Летов родился 10 сентября 1964 г. В 1982 году создал студийную группу «ПОСЕВ». В 1984 году, осенью, вместе с Константином «Кузей Уо» Рябиновым была придумана группа «ГРАЖДАНСКАЯ ОБОРОНА». Количество альбомов, сольных и параллельных проектов точному учету не поддается, только официально изданных насчитывается более 50-ти. Один из, если не единственный представитель реально независимой сцены в России, достигший всего сам, без вложения денег и «раскрутки»: полные залы по всей стране и за ее пределами, будь то сольная акустика или полноценное «электричество», статус «культового» артиста, незаметно перешедший во всенародную популярность. Постоянно проживает в Омске, где и записывается все эти годы, в своей домашней студии «ГрОб-рекордс». На субъективный взгляд автора – наиболее актуальный музыкант России и бывшего Советского Союза.