LP (винил): Мегаполис "Zerolines" (LP)
Цена: 7600 р. Издательство: Снегири, 2025 Вес: 260 г.
Сторона A 1. В Восточной Европе 2. Его здесь нет 3. Бирюза Сторона B 1. Бриллианты из глаз 2. Есть 3. Ангелы Музыка / Тексты* / zerolines * в / 1, 2 / принимал участие Александр Бараш / 6 / Гийом Аполлинер / перевод Михаил Кудинов Запись / 1998-2001 / Микс / Правда Продакшн / Игорь Павлов / сентябрь 2016 Дизайн / Андрей Врадий Больше четверти века «Мегаполис» выпускают неожиданные и притягательные альбомы, которые не подчиняются линейной логике. Этот диск — своего рода приквел к пластинке «Супертанго». Эти тонкие и поэтичные песни родились на стыке тысячелетий, и им понадобилось больше десяти лет, чтобы обрести окончательную форму. «Было впечатление, что это играем не мы. Конечно, это и играли не мы, эту музыку впускали тысячелетние музыканты, обитавшие внутри нас. Человеческие способности ушли на второй план, слово взял наш духовный опыт. А для него нет неправильных нот», – рассказывает Олег Нестеров. Николай Овчинников, Афиша-Daily: Олег Нестеров о новом альбоме «Мегаполиса»: «Ты не хочешь — ты не готов, в тебя это не влезет, иди гуляй» «Афиша» поговорила с лидером группы Олегом Нестеровым о том, почему новые песни 15 лет пролежали на полке, почему «Мегаполис» не собирается их играть в клубах и почему The Beatles в наши дни выпускали бы мобильные приложения. — Вы «Zerolines» придумали еще до «Супертанго». Это было, как вы говорили, недостающее звено между «Мегаполисом» XX и XXI века. Как вышло, что альбом выходит только сейчас? — Что касается именно этого проекта, то это такая штука, которую сложно описать и вообще понять, что это у нас такое: технология, способ жизни или кладовка. Мы практиковали с конца восьмидесятых годов эти интуитивные погружения, так называемые сейшены, когда «Мегаполис» играл, сидя в кругу, музыку без начала и конца и абсолютно без всякой цели… Это потом я позже прочитал у Хазрата Инайята Хана, что «истинная интуиция не терпит сознательного намерения», и при нем она заменяется на интуицию ложную. Как только мы ощутили себя в этом потоке, музыка стала появляться у нас как из рога изобилия, в общем, сразу же для нас были решены многие проблемы. Во-первых, пропала проблема с материалом, потому как его приходило столько, что мы даже не успевали переваривать. Во-вторых, эти потоки изменили наше мироощущение, сделали нас абсолютно другими. Я имею в виду как отношения с окружающим миром, так и отношения между нами. И с точки зрения чего-то прикладного это были и песни для «Мегаполиса». Например, «Звездочка» изначально в сейшене пелась минут сорок, и оттуда почти весь текст перешел и музыка в каких-то фрагментах. Мы просто клеили этот файл очень долго, года четыре. Единственное неудобство было в том, что мы должны были научиться все это играть заново: то, что пришло к нам в сердце, брать в руки. Когда музыкант играет интуитивную музыку, то делает это не он, а «тысячелетний музыкант», его духовный опыт. Там нет неправильных нот, там время по-другому течет. И, когда музыкант пытается это взять в руки, чтобы сыграть на концертах или качественно перезаписать в студии, возникает коварный эффект. Ты не понимаешь, что это, тебя не пускает внутрь. На это у нас уходили годы, мучительные репетиции, мучительные осмысления. И когда в конце 1990-х годов у нас заработала собственная студия «Правда», мы могли этот поток получать в студии. В общем, «Zerolines» и появился в этих условиях. Тогда мы с моим коллегой по «Мегаполису» Михаилом Габолаевым много продюсировали, и возвращение к нашему собственному материалу откладывалось по разным причинам. Во-первых, он был настолько прекрасен, что мы не могли к нему прикоснуться. Как в фильме «Возлюбленные Марии» парень никак не мог переспать со своей девушкой, потому что он ее очень сильно любил. Во-вторых, мы не находили недостающее звено, того самого «тысячелетнего музыканта», который сыграет на барабанах, а я не мог разбудить в себе того «тысячелетнего музыканта», который мог бы это все спеть. Потому как мой прудик зарос, я долгое время не пел, потерял свой собственный голос. Наконец, все время нужно было выбирать: либо записывать «Заноза» Найка Борзова — либо делать свой материал; либо первый альбом «Ундервуда» — либо свой материал. И каждый раз я думал, что нужно сначала помочь. А это [новый материал] никуда не уйдет, тем более он такой прекрасный. Все стало сходиться потихонечку на альбоме «Супертанго», когда у нас три композиции [из сессий «Zerolines»] вошли туда. Остальное продолжало лежать, жечь пятки. Мы осознавали всю революционность этого материала, хотя к этому моменту уже прошло лет восемь. Из 70 часов музыки, наигранных нами за три года на рубеже тысячелетий, мы взяли только шесть композиций, которые влет нам нравились больше всего. Дальше я записал капеллу мальчиков, которая подвернулась мне на моем пути. Ездил я для этого в Минск и записывал их на диктофон для песни «Ангелы». А потом мы нашли барабанщика, Олега Ингиозова, который стал тем самым «тысячелетним музыкантом». В итоге все сложилось, и все было готово. Это был 2011 год. И тут грянул «Из жизни планет», и нам стало вообще ни до чего. — Вы говорили про собственный голос, который обрели, при этом на «Есть» он пропущен через вокодер. — Знаете, у любого продюсера работа предельно проста. Он исправляет неточности, и за ним всего лишь A/B-тест. То есть нравится или не нравится. И для решения проблемы ему нужно разбить ее на сотни маленьких простых задач, где нужно ответить «да» или «нет». Такая методика любого продюсирования. В «Есть» единственный текст, который заменили. Изначально он был иным, но вот попросился [Гийом] Аполлинер, который лежал у меня к тому моменту лет десять-пятнадцать в письменном столе, и ему не было ходу, потому что написать под него песню было нереально. И тут раз — все совпало. Я попытался наговорить его на музыку, но внутренний мой продюсер все время говорил «нет», и я не понимал, в чем дело. Помню, что я беспорядочно тыкал, прилаживал, а потом раз — и заиграло. И я пропускал свой голос через эту электронную штуку, играл на клавишах и фиксировал результат — а дело было на даче — на портастудию, древнюю кассетную четырехдорожечную Yamaha. В общем, я сделал всего два дубля, и результат меня полностью устроил. Может быть, через какое-то время — месяц, год — я понял, что [такой голос] это душа, которая мечется 40 дней между небом и землей, неупокоенная. Этот голос бестелесный — не девочка и не мальчик, не старый человек и не молодой. Именно таким голосом и разговаривают души. И все сошлось. Перед глазами у меня всегда был один из фильмов Сокурова о Первой мировой войне [«Скорбное бесчувствие»]. Опыт звуковой у меня был именно такой: медленно проплывающая камера, беспристрастно фиксирующая все вокруг. Как только произошел «Из жизни планет», как только я написал «Небесный Стокгольм», нужно было финализировать то, что ждало своего часа. И нынешний состав «Мегаполиса» взял это в руки, расколол «Zerolines» и научился играть. Мы даже сделали заходы в студию, чтобы сделать версию 2016 года, но в итоге поняли, что надо выпустить этот материал, ничего в нем не переделывать, им надо гордиться. Современный «Мегаполис» делает этот лайв, и делает это абсолютно блестяще. — А в чем отличие от студийного воплощения? — Это будет играться на сцене так же, как и в студии. Какие-то моменты абсолютно близко к тексту, какие-то мы играем по-другому. С точки зрения мультимедиа мы будем использовать полнокупольную проекцию на все композиции. Мы используем все технические возможности, которые есть в Московском планетарии. Мы готовимся к этому более двух месяцев. За это отвечает Андрей Врадий, который является нашим камертоном. Весь визуал — это его: все видео — а у каждой композиции есть видео, пока опубликованы только два, обложка, арт-ворки — все, что появляется в сети. Мы принципиально против фотографий, мы принципиально за анонимность. Потому как даже на обложке альбома у нас нет кредитов, не написано, кто что сочинил и кто на чем играл. Мы только указываем в случае с «Есть» авторство Гийома Аполлинера и участие в двух треках поэта Александра Бараша, крестного отца «Мегаполиса», который очень много для нас сделал. Все остальное авторство не указано. Какое здесь авторство, когда нашими руками кто-то владел! — Но в том же клипе на «Бриллианты из глаз» вы же все равно присутствуете. — Да, но больше в клипах наших образов не будет. Нам показалось, что конкретно для этого трека нужно сделать такую версию, которая немножко связывает нас с внешним миром, чтобы все увидели музыкантов. — Этот альбом в отрыве от видео не существует? — Конечно, «Zerolines» — это арт-проект. «Супертанго» — последний альбом «Мегаполиса», дальше — только проекты. Играть материал «Zerolines» мы будем исключительно с мультимедиа в каких-то местах, нетрадиционных для обитания рок-групп. В клубах «Zerolines» мы играть не будем. Где можно демонстрировать арт-проект, там он и будет звучать. — Сочинительский подход со времен первой инкарнации «Мегаполиса», как вы сказали, изменился. Как? — В «Из жизни планет» был смешанный подход. Было 15 тем, которые мы разыгрывали, и из них половина ушла в никуда, еще порядка семи или восьми самых важных тем родились в совместном творчестве. Это смесь композиторского подхода и коллективного гения, сцениуса, по выражению Брайана Ино. Ранний «Мегаполис», совсем ранний, — это композиторский подход. Начиная с 1993 года, с немецкого альбома, у нас появляется коллективное творчество. Это видно по песням вроде «1+1» или «Я — весна». Новый «Мегаполис», думаю, будет на 100% сделан из коллективного творчества. Мы уже сделали несколько заходов в студию и немножко поразились той музыке, которая через нас сейчас произрастает. Мы даже не стали записывать ее, а просто открыли рот от удивления. — Чем нынешнее существование «Мегаполиса» в виде проектов отличается от предыдущей инкарнации группы девяностых годов? — Так [как сейчас] интереснее всего. Если честно, причиной нашего 14-летнего молчания и того, что я стал заниматься другими артистами, стало то, что меня абсолютно не устраивал вот этот альбомный подход. Тогда я должен был удовлетворить огромный гарем наших поклонников: раз в год новый альбом, ты должен всем понравиться, ты должен проехать по стране, ты должен, должен, должен. В современном мире проектно мыслить правильно, потому как те же самые альбомы в записанном виде должны существовать как мобильные приложения. Раньше, кроме музыки, обложки и текстов, все оставалось за кадром. Ты мог рассказать об этом журналистам на пресс-конференции, а потом все это куда-то исчезало. Если бы The Beatles записывали «Revolver» и у них были айфоны в студии, мы бы увидели абсолютно иную картину. Это бы точно были извилистые замысловатые красивые мобильные приложения — что на «Sgt. Pepper», что на «Revolver», что на «Let It Be». — Но при этом то же приложение есть, допустим, у Бьорк, «Аукцыона» и, в общем-то, все. Почему другие не пытаются это сделать? — Мне сложно об этом сказать. Воли не хватает, силы. На «Из жизни планет» помимо сайта у нас должен был быть совершенно революционный application, многоуровневая игра, квест, и разработчики говорили, что это абсолютно революционная история. У нас не вышло из-за недостатка средств. Приложение стоило 1,5 млн рублей, разработчики плакали, предлагали сделать приложение в ущерб сайту. Концепт «Zerolines» мы разрабатывали со студентами в течение трех лет. Было много идей. Объединяло их одно: приложение позволяло слушать нашу музыку исключительно с подключенной гарнитурой. Когда вокруг тишина, айфон должен был реагировать на колебания, движения, даже на освещенность. Приложение было таково, чтобы там нельзя было ни перематывать, ни перескакивать треки, пока ты не прослушаешь его от начала и до конца. Только после этого приложение предлагало тебе делать что угодно. Ты не хочешь — ты не готов, в тебя это не влезет, иди гуляй. Когда все заточено под консюмериат, под потребление, эта игра в сектантство мне кажется правильной: маятник, качнувшись вправо, непременно качнется влево. После бананов придут клеши, после клешей придут узкие дудочки. — Почему из этого ничего не вышло? — У меня было как раз два параллельных проекта — «Из жизни планет» и «Zerolines» — и две команды. Наверное, в этом больше всего виноват я, так как стал уделять внимание одному в ущерб другому. Мы захотели издать все в этом году. Мы опять не ушли в трехлетнюю или пятилетнюю историю домысливания и доделывания приложения, дорабатывания чего-то еще. Нам важно было, чтобы этот проект возник именно сейчас, поэтому он появится без всяких премудростей и чудес. — Еще я хотел про лейбл спросить. «Снегири» всегда были таким впередсмотрящим лейблом, а теперь из действительно крупных новых артистов — только Mgzavrebi и Даша Шульц. Почему так происходит? — Хороший вопрос, мне очень хочется на него ответить. В «Снегирях» начинается четвертая волна, новое поколение, уровень. Когда-то мы с Шуриком Горбачевым сделали сборник «No Oil, No Stress, No Noise», определив, какой, по нашему мнению, должна быть музыка десятых. Кстати, оттуда некоторые артисты действительно стали музыкой десятых, определив для нас направление «новых тихих»: Ifwe, Алина Орлова, The Retuses, «Синекдоха Монток». Я чувствую напряжение, которое в воздухе разлито. Новая музыка есть, я опять чувствую, что чувствовал когда-то. Эти волны сами по себе приходят. Появилось что-то такое в воздухе — мы сделали «Ш2», [лейбл про] альтернативный шансон, уличную музыку, современное кабаре. Появилось что-то в воздухе — сделали лейбл «Легкие», счастливую электронику. Еще что-то — мы стали издавать городскую скорострельную музыку: «СБПЧ», 2H Company, «Елочные игрушки». Сейчас у меня рецепторы вновь заработали как надо, я эту музыку вновь вижу и чувствую, я ее начинаю очень активно собирать, и меня этот процесс завораживает. В голове у меня есть концепция, как эту музыку представлять, сколько ее может быть на «Снегирях», каким образом мы можем за нею ухаживать. — О ком именно идет речь? Есть у вас уже какие-то артисты? — Давайте я вам сейчас все расскажу! Конечно, есть. Вообще я хочу для начала сейчас собрать сборник из 20 артистов. Может быть, мы начнем следующий год с этого сборника. И он не то чтобы будет какой-то программный, но это будет некая система для нашей работы. Егор Спесивцев, Сноб: Бриллианты из глаз. Лидер «Мегаполиса» Олег Нестеров о проекте Zerolines и альбоме «Гроза в деревне» В 2016 году вышел первый альбом Zerolines — сайд-проекта группы «Мегаполис». К его 10-летнему юбилею (и летним концертам на Нерли и в Александринском театре) автор «Сноба» Егор Спесивцев поговорил с лидером коллектива Олегом Нестеровым о том, как «нулевые линии» родились, состоялись — и что с ними происходит сейчас. Не забыли и про «Грозу в деревне»: первому «киномузыкальному» альбому «Мегаполиса» в 2026-м исполняется 30 лет Вы вернулись из Сахары. Что там делали? Исследовал. В первую очередь, конечно, самого себя. Как под один и тот же видеоряд можно ставить разную музыку, так и себя переносишь из одного места в другое. Тем ценнее, когда места эти молчаливы, не напитаны «треморком повседневности». Сахара — как раз из таких: прошёл верблюд, подумал о колючке — так там эта мысль и висит до сих пор. Пустыня — идеальный контекст, чтобы разглядывать себя. Что «разглядели»? На морском берегу в Алжире, как известно, работал Альбер Камю. По этому поводу там воздвигли памятный камень, который я увидел. Надпись на нём гласит: «Я понял здесь величие тех, кто любит без меры и ничего не требует взамен». Вот такое открытие. К пустыне, правда, оно не имеет никакого отношения (смеётся). Сахара подсказала другое: когда приносишь в мир добро и свет, важно оставаться анонимным. 10 лет назад вышел первый альбом Zerolines — в начале нулевых его записали анонимные «тысячелетние музыканты», подселившиеся к «Мегаполису» на время. А чем в 2000 году занималось физическое тело Олега Нестерова? Если память меня не подводит, мы едва-едва построили студию на улице Правды и делали там свои продюсерские проекты: записывали «Машу и Медведей», Найка Борзова и ещё много разных групп. Именно тогда мы нашли нового гитариста, это был Макс Леонов. Пришёл он к нам совсем юным и очень лохматым: у него была «гитара-клюшка» с таким заостренным носиком, на каких в самые неблагополучные для музыки времена играли хэви-метал. К тому времени, когда Макс нас нашёл, мы уже прослушали с полсотни гитаристов — и останавливаться не собирались. Увидев его, я попросил сделать паузу и попить чаю: нужно было немного успокоить сердце (смеётся). Ничего хорошего от этого прослушивания мы не ждали, но Макс нас тут же покорил. Нас — это меня и Михаила Габолаева, моего вечного партнёра по «Мегаполису» и сопродюсера всех перечисленных проектов. Компания тогда была молодая, работало два с половиной землекопа, так что Макс очень скоро тоже был привлечён ко всякой технической работе. За полгода он стоптал свои ботинки настолько, что на день рождения, перед Новым Годом, пришлось дарить ему новые. Так и проходило время: днём мы работали в офисе, по вечерам записывали в студии наших молодых артистов, а если оставалось время — втроём пытались спастись. Как это выглядело? Садились на троих: я, Михаил и Макс. Включали ритм-машинку — и просто часами играли «в стол», как это умели делать русские классики. Играли мы безо всякой надежды, просто чтобы напитаться… целительными ионами серебра (смеётся). Точнее, интуитивной музыкой. Садились в кружок — и выпускали все эти облака и огромные ландшафты. Такие «заныры» случались с нами и раньше, но это был совсем другой масштаб: вместо портастудии Yamaha появилась цифровая техника, профессиональные тракты — эти сессии мы писали в студийном качестве. Не пришёл Найк Владимирович записывать альбом? Отлично! Есть время «для себя». Так мы «спасались» в течение всего года, пока у нас не накопилось фантастическое (или, как я тогда считал, чудовищное) количество необработанного материала. По прошлому опыту мы хорошо понимали правила такой работы, которые я назвал «невидимая часть Киотского протокола» (отсылка к реальному протоколу о борьбе с глобальным потеплением, принятым Японией в 1997 году — прим. ред.): если ты приманил музыкальную тему и зафиксировал её на свой рекордер, а потом ничего не сделал, это нарушение экологической гармонии, ноосферной. Когда у тебя прекрасная молодая жена сидит в гареме, а ты к ней ночью не приходишь, это никуда не годится. И вы отобрали оттуда шесть песен, которые затем стали Zerolines? Да, там было много всякого добра, часов тридцать музыки, но композиций получилось только шесть, потому что они были длинные: некоторые по 10 минут, некоторые по пять. Всего — около 40 минут материала. А вот дальше началось самое страшное: слышал о фильме «Возлюбленные Марии» Андрона Кончаловского? Только название. По сюжету там герой был настолько влюблён в эту Марию, что никак не мог с ней переспать. По крайней мере, я так запомнил (смеётся). Вот так и мы, настолько были влюблены в свою музыку, настолько чётко ощущали её совершенство, что ничего не могли с ней сделать. Она была нерукотворна, и наше взаимодействие ограничивалось влюблённым молчанием: мы открывали эти файлы, слушали — и снова закрывали. Так прошло пять лет. «Тысячелетние» музыканты нас покинули — со всей мудростью мира, всеми его знаниями за все века, начиная от головастиков, бактерий, динозавров, берёзок — и нигде не заканчивая. «Канал» закрылся, и мы обратно превратились в себя 40-летних. Сидели на берегу, как Альбер Камю, и не понимали, откуда это всё. Прежде мы как-то сами, из головы, заполняли бреши, образовавшиеся при передаче музыки «оттуда» — «сюда», чинили «битые» файлы — и получались песни. Они могли быть попроще и посложнее, но из того, что мы «достали» в этот раз, песен не получалось: это были какие-то пейзажи с очень низким горизонтом событий. Из этих же сессий родились три трека на «Супертанго»? Да, часть этой музыки всё же стремилась стать песнями. Так у нас появились «Наступает январь», «Раны на стекле» — и, собственно, «Супертанго». Всю остальную директорию мы на какое-то время оставили, обозвав «zero lines»: «нулевые линии». Почему так, что это значит — не знали сами. Время от времени, ещё пять лет, мы обращались к отобранной музыке, и попытки эти становились всё регулярнее. А потом нам встретился барабанщик Олег Ингиозов. Сразу было понятно, что внутри него тоже сидит тысячелетний музыкант. Тогда мы проделали не очень честную штуку — сделали пересейшн: включали уже выбранные, записанные треки, посадили Олега за барабаны, и он вместе с нами «прошлыми» играл. В какой-то момент ему, как прежде и нам, сносило башню, он попадал в «поток», и мы «совпадали». Так из всех песен ушла ритм-машинка, появились живые барабаны… В «Бирюзе» — не появились! Да, оттуда просто ушёл так называемый ритм. Там очень насыщенные басовая и гитарная линии, поэтому барабанам уже не хватило места. Мне это напомнило метод ямайских музыкантов, который когда-то взял на вооружение Брайан Ино. Они записывали свою музыку так: 20 человек становились в студии, у них было 8 гитар, 3 баса, 4 барабана, какие-то дудки — и начиналась полная «махновщина», такая лавина музыки, какую физически невозможно было свести. Цыганский оркестр. И что придумал Ино? Не столько придумал, сколько увидел, как это все сводили другие продюсеры. Из этих 20 инструментов, условно говоря, 15 убираются, остаётся пяток. Играют они очень открыто, потому что в момент записи взаимодействовали с остальными, но остальных больше нет — и эта «шершавая», эмоциональная игра становится самодостаточной. Инструменты теперь взаимодействуют не с другими инструментами, а с тишиной. В «Бирюзе» наши «проявленные» барабаны, как верстовые столбы, эту тишину организовали, поэтому трек получился насыщенным незвучащей музыкой. К вопросу об «анонимности»: кто написал текст для «Бирюзы»? Когда проект оформился, стало понятно, что это никакой не «Мегаполис». Тогда мы решили назвать его Zerolines — два слова «схлопнули» в одно, а заодно решили, что эта история должна быть анонимной. Никакого авторства: ни музыки, ни текста. Потому что с формальной точки зрения пять текстов из шести имеют интуитивную природу — в той или иной степени, с последующей рихтовкой, но это так. «Бирюза» рихтовалась исключительно мной: там было много фонем, и я просто складывал из них слова, проявляя смысл. В треках «Его здесь нет» и «В Восточной Европе» такой же рихтовкой занимался поэт и старый друг «Мегаполиса» Александр Бараш. «Рихтовка» сильно меняла тексты? От песни к песне это различается. В «Бриллианты из глаз» привнесены буквально несколько фраз: процентов 95 там от «исходного» материала. «В Восточной Европе» — заменены некоторые слова, которые на взгляд Бараша «простили» текст. В «Его здесь нет» Бараша уже побольше — он привнёс туда очень сильный образ… Но я плохо помню, какой именно (смеётся). «И тянет холодом из вскрытых жил» — не помню, чья эта фраза. «Найдёт она его, он не откликнется» — исходное. «Лишь небо низкое, и тучи быстрые, и лунный свет» — это уже, конечно, Бараш. И «девушки снятся себе под луной»? Тоже Бараш. В исходнике было: «там девушки вечно страдают луной». «Горящей, как лампа, над сонной страной» — ещё одна строчка мастера. И про «снег серебристый», и «как в сказке, темно» — тоже. «А гуси-лебеди, да не летите вы» — тоже исходник? Конечно. Такое нельзя сочинить, это слишком глупо (смеётся). Всё, что простенько и глупенько, это исходник. Где видна рука мастера, там всегда Бараш… …добивает за «тысячелетними»! Да, но не везде. «Есть» — это Аполлинер, хотя сначала там был другой текст: «Почему в этой комнате смех? Уходить не спеши, ты растаешь, как снег» (смеётся). Что-то такое. Хорошо, что заменили. Хотя «Есть» Аполлинера — это тоже влияние Бараша: он давным-давно показал мне этот текст в переводе Михаила Кудинова, гениального переводчика французских поэтов. Его версию мы и использовали для песни. Если не ошибаюсь, Бараш мне это стихотворение отдал лично, в 1989 году, ещё до своего отъезда в Израиль. Я его тогда от руки переписал — почему-то красным стержнем, шариковой ручкой. Так он у меня и лежал, и песней тоже становиться не хотел: ну как вообще это может стать песней? У меня было два «рекордсмена-полочника»: Бродский с «Дебютом» ещё хоть как-то сопрягался с музыкой, а у Аполлинера вообще никаких шансов не было. Раз в иногда я от «тоски необъяснимой» всё равно доставал эти листочки, пытался что-то сделать с ними, но это всё напоминало муху, которая не может вылететь из зимнего дома и бьётся о стекло. В конце концов, каким-то неведомым образом я нашёл электронный плагин с вокодером у себя на компьютере: это был год, наверное, 2006. Наговорил это стихотворение на одной ноте, пропустил себя через вокодер — и стал клавишами «интонировать» звуковысотность фразы. Получилась такая психоделическая «Цыганочка» голосом только что «отлетевшей» души. Когда Zerolines был опубликован, по степени воздействия на ранимые души «Бирюза» и «Есть» оказались сильнее всего. Уважаемые люди писали мне в ночи, что никак не могут избавиться от наваждения, навязанного композицией «Есть». Что касается «Бирюзы»… Скажу так: некоторым людям она помогла сменить работу (смеётся). У «Грозы в деревне» в этом году тоже юбилей, 30 лет. Вы сейчас перезаписываете некоторые «старые» песни, а её пока обходите стороной. Может, пришло время вспомнить «До 100»? Или «Князя водных крыс». Я думаю, что «До 100» и «В забытой стране» («Князь водных крыс» — в меньшей степени, но его тоже касается) — это ложные пути нашей эволюции. Такие «аппендиксы», где только скапливаются шлаки, которые из организма надо выводить. А в чём там «шлаки»? Мне кажется, что вообще во всём (смеётся). Хотя «шлаки», конечно, слишком жёсткое слово по отношению к своим детям. Скажу по-другому: композиция «До 100», например, — слишком хрупкая, чтобы вообще быть записанной. Это взгляд из окна моего дома, где мне четыре года, и я вижу это каре из пятиэтажек сталинской постройки. До сих пор, когда прихожу туда гулять, эта композиция там царствует. В любом другом месте — боюсь, никому, кроме меня, до неё нет никакого дела… Нас как минимум двое! Тогда у неё уже есть шанс (смеётся). Что касается «В забытой стране» — это вообще, мне кажется, тихий позор. Я, правда, не слушал её с 1996 года, но как только мы её записали, она сразу показалась одним большим одиозным клише, где ничего «внутреннего», только «внешнее». Это одна из тех песен (вместе с «Обольщением» и «Господами»), которые я бы прилюдно похоронил, проиграв на концерте в последний раз. А потом бы разослал письма всем цифровым площадкам об их изъятии. Кстати, хорошая идея. Я такого не предлагал! А песня «Кисть»? Там мощная середина. «Кисть» — это такой… полигон. Я в Петербурге как-то зашёл в прекрасное здание Академии имени Штиглица и увидел деревянные подрамники. Они стояли там пустые, но всё это дерево было испещрено краской, какими-то узорами — в тех местах, где художники пробовали кисть. Я это дело сфотографировал, потому что выглядели они интереснее многих картин, висевших на стенах. С «Кистью» то же самое: яркая, но недостаточно ясная песня, которой для сегодняшнего дня не хватает фокусировки. Она так и осталась в 1996 году. «Гроза в деревне» вообще злополучный альбом: именно на нём я потерял свой голос. Два года до этого занимался вокалом. Потом мы записали все эти песни в Кёльне, я вернулся в Москву, показал друзьям: «Отличная музыка, — говорят, — А кто это поёт?». За исключением «Князя водных крыс» и «Звёздочки», узнать меня там было нереально. Какой-то дурной мальчик спел всю «Грозу в деревне». К своему голосу я вернулся только на «Супертанго», это был 2008-2009 год, и тогда же спел все вокальные партии для Zerolines. Потом отправился странствовать по всяким тайным прибежищам моих друзей, апартаментам и домикам по всему миру: нужно было писать «Небесный Стокгольм». Музыкантам своим, чтобы не скучали, предложил взять в руки весь этот материал, — хотелось уже Zerolines играть на концертах. Поручил — и улетел. Справились? В течение года они научились играть все эти песни. Можно даже найти концерт, сыгранный нами в том составе, на «Нашем радио». Кажется, это было в программе «Воздух», у Марголиса. Тогда мы для простоты сказали, что Zerolines — это альбом «Мегаполиса», но очень скоро стало понятно, что это отдельный проект… Я идеально помню песню «Есть» из этой программы: вы там изображали, что поёте её, прикрыв лицо руками, когда за вас это очевидно делал вокодер. Стыдно, стыдно (смеётся). Я до сих пор не знаю, как лучше. С одной стороны, я могу просто «говорить» эту композицию своим голосом. С другой, исчезнет та «бестелесность», которая делает эту композицию такой точной. Так и «прикрываюсь» до сих пор. Наверное, стоит попробовать спеть её по-человечески. Кстати: откуда детский хор в «Ангелах»? Из минской музыкальной школы. Это не какой-то специальный хор: я просто снимался в одном сериале, в главной роли, и там был звукорежиссёр... Что за сериал? Не скажу (смеётся). Иначе ты меня опозоришь на весь белый свет. Но у меня было 35 съёмочных дней, и я играл писателя в творческом кризисе. Звали меня Венечка. Вот это уже другой разговор. Звукорежиссеру на этой картине я рассказал, что ищу детский хор для «Ангелов». Оказалось, у него есть приятель, преподаватель в музыкальной школе. Он разложил «Ангелов» на голоса, мы это записали, и я увёз треки в Москву. Отличная получилась композиция. И вообще, как только Zerolines появился, некоторая часть нашей публики выдохнула: «Боже, наконец-то! Мы столько ждали, чтобы эти придурки перестали играть какую-то муть, ещё и на каждом альбоме разную. А здесь биты! Остепенились. Добро пожаловать, “Мегаполис”! Будьте такими всегда». Появилась целая фракция «зеролайнистов», которая ненавидит «Мегаполис». Какое-то время мы ещё не могли понять, кому нам теперь строить глазки… И смешивать до сих пор нельзя? На концертах это совершенно не миксуется. По крайней мере, не миксовалось до сих пор. Но это не говорит о том, что мы не предпримем таких попыток дальше. С 2016 года прошло уже 10 лет, и в репертуаре «Мегаполиса» появились определённые композиции, которые вполне могут играть контрапунктом с вещами из Zerolines. Почему бы не совместить? Если честно, мне очень хочется сделать этот, 2026 год, годом Zerolines, — и в музыкальном плане больше времени уделить именно новому материалу для этого проекта, нашим новым погружениям — и новым концертам. Собирается уже третий Zerolines? Об этом пока говорить рано. Хотя не так давно у нас был интересный опыт: мы играли на премии The Art Newspaper. Григорий Служитель придумал текст от лица Шуховской Башни, которую недавно пересобрали в Выксе, и его очень талантливо прочитал Артём Ткаченко. И сам этот призрачный зиккурат очень правильно сыграл на атмосферу. К чему я это говорю? К тому, что год Zerolines, на самом деле, давно начался. А года «Грозы в деревне» — не будет? Если честно, в прошлом году я специально нашел оригинальные минуса и подумал: «Какой же я ловкий! Возьму сейчас — и перепишу своим голосом в рамках нашей программы ”старые песни в новом звучании”». Посидел, послушал все эти старые версии и задал себе вопрос: «Всё-таки 30 лет прошло. Могу ли я к тем аранжировкам применить свой нынешний голос?». Попробовать, может быть, и стоит. Тогда появится делюкс-версия и, может быть, некоторые песни будут спасены. Особенно ждём на делюксе песню «Я большой». Там весь текст грандиозный, но особенно мне нравится строчка: «Не нужно улыбок, не нужно коней». Минуточку-минуточку. Вот этой песней я горжусь! Да? Некоторое время назад я достаточно плотно общался с Юрием Сергеевичем Энтиным. Уже не помню, по какому поводу мы сошлись, но это случилось, и я принёс ему «Грозу в деревне» — на тот момент это был ещё новый альбом. Он сразу сказал, что песня «Звёздочка» напоминает ему песню «Пёрышко» из мюзикла «Багдадский вор»: кажется, они написали его с Тухмановым, и суть была в том, что где-то мы совпали. То ли по музыке, то ли там было «пёрышко кружится», а у нас «звёздочка кружится»… Дело не в этом: о другой песне Энтин сказал, что жалеет, что её написал не он! И это про «Я большой»? Именно про неё (смеётся). «Я большой» — триумф постмодернизма. Глупее и ненужнее этого текста редкая птица долетит до середины Днепра. Когда писал этот текст, я смеялся так, что у меня скулы сводило. И я ей до сих пор горжусь. Это касается только текста: спел я её, конечно, чудовищно. Она вообще должна была быть в стиле «панк-босса»: кривая, хулиганская, поперёк всем канонам… Но прекрасные музыканты, которые тогда со мной играли, сказали мне, что «босса так не играется», поэтому на свет она появилась очень прямой и выхолощенной. В какой-то, я бы сказал, подмосковной версии (смеётся). И это не комплимент. А «До 100» стилистически — это что? Это вообще аллюзия на раннего Таривердиева. Я такое люблю. Я тоже. И в 1996 году этот ранний Таривердиев нигде не звучал: это явно моё детское воспоминание из конца 1960-х. Оттуда все эти антенны… О «До 100» я подумаю! Перезапишите тогда уже и «Утро»! И «Утро», и «Будущее» у нас изредка появляются в концертном сет-листе — конечно, в гитарной версии. «Будущее» точно стояло в очереди на «восстановление»: не знаю, стоит ли сейчас, но что-то такое было. Что касается «Утра»… Я вот не знаю: не исчезнет ли весь тот флёр, который был в этой песне, если записать её сейчас? А вы оригинальную не удаляйте. Так и быть, не станем (смеётся). Мне вообще хочется весь альбом «Утро» сыграть в «том» звучании от начала и до конца. Только я не понимаю, сможем ли мы, и будет ли это кому-то нужно. Но сам я, конечно, «Утро» считаю одной из основных вех «мегаполисовской» истории. Актуальности она не потеряла. 27 июня Zerolines выступят «на руинах ГЭС, где в окнах плещется Нерль», а уже 10 июля — в Александринском театре. Авторы:
|  | |||
|
Оставьте отзыв об издании
|
Рекомендации:
